СЭБ
Я закончила Харьковскую семилетнюю школу в 1930 году, и было мне тогда только 14 лет. В те далекие годы дети взрослели рано и потому я, как и многие мои сверстники, проявляла самостоятельность не по годам. Вера в идеалы – а она в те годы была огромной – требовала деятельности, участия в планах строительства нового общества и самоутверждения. Вот тогда-то я и решила поступить на работу, иметь свои деньги и чувствовать себя независимой. Но на пути к осуществлению моих планов стоял мой несолидный возраст, и это ограничивало мои возможности.
И вдруг объявление о наборе желающих работать в учреждении с загадочным названием СЭБ. Дело в том, что к описываемому мною времени в Харькове возвели первое высотное здание, в котором разместился Дом государственной промышленности, сокращенно он именовался Госпром, и в нем находились десятки различных управлений, главков, объединений и трестов. Махина была огромная и, естественно, без своего домоуправления существовать не могла. Именно там, при управлении домами Госпрома, расположенном в цокольной части самого Госпрома, и находился загадочный СЭБ – Справочно-экспедиционное бюро. Именно оно должно было доставлять корреспонденцию учреждений, размещенных в Госпроме, адресованную во множество организаций, помещавшихся в различных районах огромного Харькова. СЭБу требовались курьеры, которые в те тяжкие годы приравнивались к рабочим легкой индустрии и потому обеспечивались соответствующей хлебной карточкой и талонами на промышленные товары. И хотя я росла в семье, которая по сравнению с другими могла считаться обеспеченной, желание вносить свою лепту в семейный бюджет было неодолимым.
Уговорив свою подругу по школе, девочку нежного воспитания и обхождения, выросшую в семье инженера старой потомственной интеллигенции, мы направились в СЭБ и, к нашему величайшему удовольствию, были приняты на работу. И вот первый день работы. Явились мы задолго до его начала и попали в совершенно необычную для себя среду. И дело не только в том, что все явившиеся были значительно старше нас по возрасту, нас поразил внешний вид этих людей, их поведение, речь и интересы. Это, в своей массе, были, как теперь принято называть эту категорию людей, бомжи, люди опустившиеся и выброшенные за борт жизни. Здесь были ярко раскрашенные девицы и пожилые женщины, едва умеющие читать, зрелого возраста мужчины – meaphr{e и давно не мытые. И над всеми ними царствовала Муська Жукова – экспедитор, женщина лет тридцати. Привлекательной наружности, властная, грубая и надменная, она на всех смотрела свысока и была вершителем судеб. Бросалось в глаза та услужливость и готовность, которую проявляли по отношению к ней все обитатели СЭБа. И хотя для меня и нежной, изящной, как фарфоровая статуэтка, Лики все это было крайне необычным и неприемлемым, нас все же убивало другое – язык, на котором эти бомжи общались. В экспедиции стоял густой мат, скабрезные шуточки вызывали взрывы смеха. Нас, четырнадцатилетних, всерьез никто не принимал, а потому никто и не стеснялся. Напротив, все самые дальние и трудные маршруты доставались нам, безответным. Самым непопулярным и нежелательным был маршрут в Харьковскую тюрьму. Она находилась в районе Холодной горы, т.е. в противоположном конце города, куда в стужу и в дождь, в жару и слякоть добираться надо было с несколькими пересадками, а значительную часть пути одолевать пешим ходом.
Мелкие подачки, которыми задаривали эти люди Муську Жукову, исправно срабатывали и потому в тюрьму чаще всех отправлялась я. Лика не выдержала и ушла. Временами и мне было очень тяжко, но хотелось доказать самой себе, что нельзя в начале пути сдаваться. Да, окружающие меня люди совершенно иного склада, но и они по-своему интересны и их стоит лучше узнать и понять, что и здесь, в СЭБе, могут быть настоящие люди. В этом я скоро убедилась. Однажды, поздней осенью, Муська Жукова вручила пакет, адресованный в тю