Рассказ
Как-то раз знакомая поэтесса, умевшая совмещать в себе дар писать неплохие стихи и обзаводиться полезными знакомствами, сообщила мне:
— Хочешь, устрою тебе Болдинскую осень? Помогу по дешевке снять роскошную дачу рядом с Домом творчества? Там все маститые. Ты обаятелен, есть в твоем лице что-то от творца, и, я думаю, они тебя охотно примут в свой бомонд и протолкнут твои опусы в любом издательстве. Один вечер в ресторане, теплые беседы, ухаживания за дамами… Лихо придумано?
— Лихо, — сказал я, невольно загораясь идеей уединиться от моих домашних и шумной коммуналки. — Очень даже лихо, но денег у меня на ресторан нет, да и не умею я поддерживать такие вот знакомства…
— Научишься, иначе будешь прозябать в неудачниках, ожесточишься на весь мир, запьешь. Примеров уйма.
К тому времени у меня уже было написано несколько рассказов и повестей. Издателя на них не находилось, и я невольно спрашивал себя: “А может, ты в самом деле бездарь и пора завязывать с литературой, чтобы начать по настоянию матери карьеру дантиста и стать благополучным обывателем. Сколько можно прозябать на жалких грошах вахтера в Доме престарелых и марать по ночам бумагу?”
— Ты же не Хемингуэй, — зная мое в то время увлечение этим писателем, съязвил как-то сосед по коммуналке, у которого я часто одалживал сигареты. – Он, Сеня, гений, а ты рядовой талант из народа, как и многие другие.
— Но ты ведь тоже не Эйнштейн, — нашелся и я, зная, что он работает младшим лаборантом в каком-то НИИ, — однако дерзаешь же, в доктора наук метишь.
Проза Хемингуэя в то время основательно пошатнула шаблонный соцреализм, и многие литераторы, особенно молодые, стали осваивать лаконичный стиль мэтра и его знаменитую “теорию айсберга”. Да и сама жизнь Хемингуэя объясняла, пожалуй, не меньше, чем его проза, многое из того, каким должен быть человек, рожденный на этой греховной земле. Я не был исключением среди начинающих в литературе – портрет Хемингуэя висел на стене нашей тесной комнатушки на троих вместе с матерью и сестрой. Одного этого портрета мне порой хватало, чтобы продолжать писать в темном омуте той жизни, где успела затонуть и быть обманутой не одна душа с чистыми помыслами и светлой надеждой не только на пути в литературу, но и на пути выживания человека как личности. Другой опоры не было тогда для меня.
— Нашел с кого брать пример, — заявила, как-то зайдя к нам на чай, подруга матери, тетя Соня, ветеран партии и труда, недобро косясь на портрет моего кумира. — Он в своем свитере больше на какого-то зэка похож с лесоповала. Чего у тебя общего с ним? В романах его все с бабами путаются, виски пьют, да и сам он где-то в рассказе своем заливает из фляги похлеще наших алкашей с Пресни.
— Ты лучше, Сенечка, на зубника иди учиться, пока не поздно, -обеспокоенная словами ветерана партии и труда, осторожно коснулась наболевшей темы мать. — Зубы ведь дело надежное, на все случаи жизни. Это тебе не литература. Они ведь, писатели, все больше в нищете пребывали, и всегда у них трагедией все кончалось. Вон даже этот твой Эрик Гемингуэй, ты сам говорил…
— Эрнест, — поспешил я вставить. — И не Гемингуэй, а Хемингуэй.
— Он что, китаец? — спросила мать.
— Американец, — сказал я.
— Ну это не важно, вон видишь какой он здоровенный мужик, а не выдержал, застрелился, видать, тоже правду искал вроде тебя, да где она, правда-то…
— Есть она правда, Ксеня, — отрезала тетя Соня. — В партии нашей правда, в строительстве коммунизма для всего человечества.
“Ну вот, попробуй отстоять свою правду, — подумал я, — если здесь так напирают даже на классика мировой литературы”.
…Дача была действительно царская, и поначалу я себя чувствовал ну если не