Когда я был еще маленьким, меня время от времени приводили к Бабушке Мане, которая вела тихий и замкнутый образ жизни. Ей, вышедшей еще в начале прошлого века замуж за родного брата моей прабабушки, было уже за семьдесят, а, может, и все восемьдесят. И мне казалось, что именно такой – старенькой, исчерченной морщинами, близорукой, с неизменной палочкой в трясущейся руке – она была всегда. Сухощавая до такой степени, что и при минимальной игре воображения на ум невольно приходило словосочетание «кожа да кости», она походила на завершающую свой жизненный путь женщину, безумно уставшую и изможденную грузом прожитых лет.
Проходили годы, а этот сложившийся образ бабушки Мани только укреплялся. Было трудно представить, что она может появиться где-то на людях. Она никуда и не выходила – ни на улицу, ни в магазины – продовольственный на Проспекте или даже в тот, который был еще ближе и располагался внизу их «сталинского» многоквартирного дома на углу улиц Советов и Кирова.
Но впечатление о ней как о сломленном и раздавленном судьбой человеке было если и не абсолютно обманчивым, то, по крайней мере, односторонним. Эта старая женщина действительно вынесла на своих плечах такие удары судьбы, от которых и многие мужчины не смогли бы оправиться. Бабушка Маня, Мария Гавриловна, когда-то блистательный зубной врач, причем, со специализацией хирурга, обязанного иметь и сильную волю, и сильные руки, с удивительной твердостью инстинктивно противостояла немощи и унынию. Она всегда – пока оставалась в ясной памяти – была в курсе всех главных событий в городе. Знала решительно все о том, что происходит в семьях близких и дальних родственников, следила за успехами и ростом молодого поколения, живо интересовалась текущими событиями общественной и политической жизни.
Она очень остро переживала за своего внука, беспокоилась, как идут у него дела, беспрестанно ждала от него весточки. А внук Руслан, к тому времени уже взрослый, хотя и жил в Майкопе, а затем в Краснодаре, был известным в Осетии человеком – футбольным тренером, в течение многих лет возглавлявшем команды мастеров (продолжая жизненный выбор отца, его сын, названный в честь деда Борисом, является сегодня администратором «Алании»). За дочь же Эмму, которая с мужем жила вместе с ней, она беспокоилась меньше, но поскольку та была достаточно болезненной, Мария Гавриловна тоже по-матерински заботливо беспрестанно охала и ахала.
К бабушке Мане мы приезжали поначалу часто. Во-первых, жили очень близко – на улице Революции. А, во-вторых, потому что этот дом и эта семья отличались неизменным радушием, гостеприимством и какой-то особой интеллигентностью.
Для меня это был период постижения взрослой жизни. Будучи школьником и продвигаясь по классным ступеням, я уже реже, но попрежнему навещал Марию Гавриловну, которая все больше страдала забывчивостью. В каждый приход, когда мы садились на кухне, чтобы продолжить разговоры за обязательным, почти ритуальным чаем, она много лет подряд неизменно спрашивала, в каком я учусь классе. Она проделывала это по несколько раз за вечер. Причем, спрашивала с такой мягкой настойчивостью, что непосвященный мог принять ее искреннюю учтивость за особо изощренную издевку.
Впоследствии, когда я уже был студентом и приезжал на каникулы из Москвы, Мария Гавриловна совсем ослабла. Она по инерции из последних сил по-прежнему интересовалась, хорошо ли я учусь и в какой класс перешел. Но было видно, что она угасает.
Мария Гавриловна прожила более девяноста лет, пережив своего мужа на целую вечность. Свои единственные воспоминания