Повесть
Памяти матери моей – посвящаю
С матерью связана самая горькая любовь моей жизни.
Все и все, кого мы любим, есть наша мука, –
чего стоит один этот вечный страх потери любимого!
А я с младенчества нес великое бремя
моей неизменной любви к ней…
И. Бунин
«Ну что приготовить, пельмени или суп с фрикадельками?
Мать улыбается и выжидающе смотрит на сынишку. Малыш задумывается.
– Пельмени… нет, суп… нет, лучше пельмени, суп бывает фу, какой жирный…»
Вот так, какой-то мелкий эпизод, несущественная деталь, штришок мимолетный, подобно тому, как комочек снега, сорвавшись с горы, с наметенного снежного карниза, и покатившись вниз, обрастает, набирает мощь, становится лавиной, увлекая за собой деревья и огромные валуны, казалось бы, навеки уснувшие и забытые самой природой, так и в памяти нашей вдруг мелькнет перед глазами видение, разрастаясь яростно, до звона в ушах, понятное только тебе… И уйдешь туда, и нет тебе спасения от этого наваждения, пока не переберешь, не перелопатишь то время, тот отрезок детской жизни, который, наперекор всему, даже здравому смыслу, заиграет иногда всеми гранями – ласково, призывно, и как птица, охраняющая птенцов своих, изображая подранка, уводит охотника, так и думы твои неумолимо влекут тебя в глубь, в истоки сознательной жизни.
* * *
Мама сварила картошку в мундире. «Так экономней, – сказала она, – если чистить — много отходов».
За столом папа с мамой и я с сестрой Аней.
– Нарежь, – мама подвинула к папе тарелку с толстым куском проперченного сала.
– Картошку не жалей, – улыбнулся папа, – здесь картофельный край, с голоду не умрем.
– Алану сплошной праздник, – протянула Аня, – каждый день жареная картошка.
– Ага, – согласился я, перекатывая горячую картофелину с одной ладошки в другую, – если бы дома, в Осетии, так.
Сюда, в поселок со смешным названием Круглица, что в Архангельской области, мы переехали несколько дней назад. Новое место жительства мне не понравилось. Сам поселочек маленький, деревянные дома из бревен, зона, огороженная досками, а над досками еще колючая проволока, где сидят зеки-заключенные, вышки на всех углах зоны, из которых выглядывают стрелки с винтовками,… да и вообще, все говорят по-русски, и еще эти ребята…
После завтрака я выходил на улицу, и каждый раз видел троих ребят, которые, как мне казалось, поджидали меня. Я думал, что подружусь с ними, но не знал, как это сделать. Кое-что, конечно, я понимал по-русски, но для знакомства этого было мало. Дня два пацаны приглядывались ко мне, потом, осмелев, стали подходить ближе, пытаясь задеть как-нибудь, вызвать на разговор.
Мальчик, которого ребята называли то Генка, то Мамонт, вдруг сказал:
– А он даже не русский, он осетин, я сам слышал.
– Это еще что за нация, – удивленно выпятил огромную нижнюю губу, похожую на лошадиную, другой пацан, – такого нам еще не хватало.
Меня это задело, я сжал кулаки. Мои враги немного отступили. Генка бросил мне под ноги небольшой камешек. Это был вызов. Как тут удержаться… Наверно, вид у меня был боевой, и ребята отошли еще немного. Посмотрев друг на друга, стали собирать камни.
Так, трое на одного. Если я сейчас убегу, то останусь в глазах этих пацанов вечным трусом. Я стал судорожно запихивать камни в карманы, и в этот момент небольшой камешек ударил мне в колено. Я схватил его и помчался за моими противниками. Отступая, они метали в меня содержимое своих карманов. Я остановился и повел прицельный огонь. Теперь мой камень попал в живот одному из пацанов.
– Валек, сильно тебя? – испуганно спросил Генка.
– Ты, собирай камни! – заорал Валек голосом раненого командира, – подавай Мишке!
– Мишка, лучше целься! – Мамонт подал несколько камней своему товарищу.
Камни засвистели чаще и ближе, но я не отступал. Я сделал рывок вперед, посылая на ходу каменные пули, и отступили, к моей большой радости, они. Ребята лихорадочно искали, что можно метнуть в осетина.
– Валек, где камни? А ты, Генка, чо? – шумел Мишка.
Вот черт, камень угодил в