Посвящается Яночке Ткаченко,
которая одной фразой убедила
меня в том, что я написал именно
то, что хотел.
Он открыл глаза, над ним нависал потолок, покрытый сетью мелких трещинок. Он лежал в теплой кровати под мягким белым одеялом и вспоминал свои сны. Он любил свои сны. Сегодня ему снилось, что он встретил свою любовь. Он гулял по городскому парку, смеялся, шутил. Была весна. Он помнил те цветы, что дарил ей, помнил бездонное бирюзовое небо, яркую зелень весенних деревьев, лица людей, проходивших мимо… Только вот… Только вот он не помнил ее лица…
Но реальность быстро брала свое, заменяя эти воспоминания серыми будничными мыслями. Он потянулся, зевнул и соскочил с кровати, подошел к окну и выглянул на улицу. Ничего. Белая туманная мгла. Он прошлепал босиком к календарю и, сорвав листок, обнаружил под ним красную надпись: “Воскресенье”.
Он пошел в ванную, умылся, потом оделся, поел и вышел на улицу.
Выпал первый снег. Мир стал белесо-серым, покрылся странным неоднородным туманом. Машины глухо тарахтели, скрытые колышущейся пеленой. Все было неясным и зыбким. Ветер пытался развеять туман, но тот клубился, заворачивался в петли и никак не сдавался. Нелепые деревья корявыми черными ветвями выглядывали из серовато-молочного, тусклого покрова, точно призраки бессчетных лет. Нечеткие фигуры людей на миг появлялись и тут же исчезали в струях, оставляя после себя лишь расплывчатые завитки густого тумана.
* * *
За его спиной чернел вход в подъезд. Он вдохнул воздух полной грудью. Но не успел сделать и трех шагов, как наткнулся на знакомую фигуру, бесшумно вынырнувшую прямо перед ним из тумана.
— Привет, Марк! — произнесла фигура.
— А, привет, Саня! — ответил Марк, — как дела?
— Нормально…
Шел обычный разговор ни о чем, но на душе у Марка было странно и грустно. Он чувствовал себя одиноким. Более одиноким даже, чем всегда. И наверно поэтому вдруг спросил:
— Слушай, а на что ты способен ради любви?
Весело болтавший Саня вдруг осекся и серьезно посмотрел на него.
— А что?
— Да, вообще-то, ничего, просто так, — смутился Марк.
— Не знаю, — протянул Саня, — никогда над этим не думал…
— А вот я на все! Знаешь, на все! — вдруг в запале почти прокричал Марк. — Мог бы ты покончить с жизнью, а? Самоубийство, а?
Саня сделался вдруг очень серьезным, и медленно, спокойно произнес:
— Самоубийство никогда не бывает из-за любви. Любовь… Любовь она строит, не разрушает. А самоубийство ради любви… Нет… Тут всегда бывают другие причины, а любовь лишь отговорка…
Марк посмотрел ему в глаза:
— Я ради любви готов на все, — спокойно, так же как Саша, произнес он и, глянув на часы, уже самым будничным тоном добавил, -ладно, пока, мне пора. До встречи!
* * *
Он бродил без цели. Осенний город был грустен и пуст. Воскресное утро длилось до ужаса долго. Пустые тротуары, будто сами, ложились ему под ноги. Вокруг возвышались дома, как бледные трупы каких-то многоглазых великанов.
Он шел размашистым шагом сквозь мелкую осеннюю морось.
Туман рассеялся, накрапывал студеный дождик. Марк остановился. Где-то вдалеке шумели машины. Мириады падающих капель создавали какой-то тоскливый, тихий звук, похожий на чей-то бесконечный вздох. Все было мокрым, но луж почти не было, и в черном асфальте отражались неровные контуры кирпичных зданий.
В куртке ему было тепло, но изо рта вырывался белый пар. Марк вздохнул, посмотрел как медленно тает белесое облачко, прошиваемое мелкими дождевыми капельками и, подняв воротник, пошел дальше. Вышел на оживленный перекресток и снова остановился. Дождь не прекращался. Марк стоял и смотрел вокруг. Шли люди. Кутаясь в чёрные и бурые куртки, в пальто, они огибали его, стоящего в самом центре потока. Десятки ног топтали грязный мокрый асфальт. Сигналили машины, обдавая переходящих дорогу слякотными брызгами. Лязгали по