РАССКАЗ
Памяти Гайто Газданова
Манило ли его название намеком на роковой смысл, или он не замечал его? Может он безотчетно бросал вызов – кому? – самому Господу Богу? Мировой Душе? Судьбе? В подобном раскладе останешься в проигрыше вне зависимости от присутствия–отсутствия дуэльного врача.
И все же, если в свою жизнь сначала еженедельно, а потом ежедневно впускаешь слово “карниз”, оно начинает работать. Вначале в подсознании, потом в предсознании, потом над сознанием.
Все началось с дождя. Он искал укрытия. Нашел, взял кофе и коктейль. Сел у окна. И сквозь струи, сливающиеся на стекле в волнующийся поток, стал смотреть, видя-не-видя, на деформированных, как во сне, женщин. Идущих, плывущих, бегущих не к тебе, исчезающих от тебя. А ты вчера, сегодня, завтра – один. Вчера был не один. Вчера она попросила тебя выучить английский и сдать вождение. Ты не внял. Она просьбу не повторила.
Но тебе до сих пор хватало немецкого языка, ибо именно немецкий находится в области твоих интересов: например, немецкое Raum – пространство, место, простор; по Хайдеггеру Raumbewandtnis – пространственное обстоятельство, и тот же Хайдеггер создает глагол rдumen, что означает: создавать пространственное отношение, и далее его знаменитая тавтология: “der Raum raumt”.
Учить английский: struggle for life for existenсe? Чистейший дарвинизм.
Ее просьбе он не внял. Она ее не повторила.
Когда прощались в Шереметьево-2, она приложила раскрытую ладошку к пуленепроницаемому? – стеклу, наверное… пуленепроницаемому… Конечно… пуленепроницаемому.
У коктейля запах жженной пробки, вкус белены, цвет густовенозной крови, форма женского торса, звук поцелуя. Он – греет. Глоток. Между противниками не семь шагов, не пять – вечность. Карниз – это риск. Или спасение? Еще глоток.
Сначала писем не было вовсе. Потом стало приходить нечто, что можно было бы с трудом назвать письмом. Например, восторги по поводу Понт-Нев де Пари. “Новый мост, утонувший во мгле” сводил с ума и более искушенные умы и сердца. Но зачем же в письме его чертеж? Робкие линии арок и маловнятные слова о подобии совершенным римским виадукам. Конечно, он понимает, за этим – исторический и эстетический восторг. Но в следующем письме тот же восторг и по поводу – кого? – дворничих! Их зеленых костюмов, их зеленых – чего? – метелок и таких же зеленых – кого? – совков! Ни в одном городе мира, видите ли… Просто Green peace! Грин пис… Его мысли резко изменяют направление, оставляя чувства в перманентном русле.
Ее всегда разложенный двуспальный диван… Она любила в постели простор. И ей не было в ней одиноко.
В кончиках его пальцев возникает воспоминание: ее жестковатое натренированное танцем тело во сне расслаблялось, становилось мягким, как у всех не танцующих женщин. Ведь были же у него кроме нее – до нее – женщины. Наверное, были, и у них, наверное, были тела. И им, наверное, в постели было одиноко. Без него. И без других мужчин.
Он сидит в кресле, а она – на ней бордовые колготки – на свои ноги она может надеть любой цвет – черная очень короткая юбка и глухой, тоже черный, свитер. Волосы, как всегда, сколоты заколкой. Она двигается по квартире непринужденно. Что-то берет в руки. Что-то ставит на стол. Наклоняется. Выпрямляется. Поворачивается. И у него, помнится, возникает темное, как ее свитер, нет, не как свитер, как юбка, да, именно, как юбка, желание. Он не может его сформулировать: ударить? – нет, это вульгарно, это подворотня. Но что-то из этого ряда. Цвет колготок густовенозный. Кровь в пробирке. Укусить, ущипнуть? Дурдом да и только. Он чувствует, что сегодня ему лучше уйти, что он не может справиться с пробудившимся в нем. Дело не в колготках. Почему так пластична? Дом – не сцена, он – не зритель. Почему любит в постели Raum? Спазм в