Со времени выхода в свет основополагающего труда Ласло Диенеша «Русская литература в изгнании. Жизнь и творчество Гайто Газданова» [1] прошло уже почти четверть века. За это время опубликованы десятки и сотни работ, вышло несколько книг, посвященных творчеству Газданова, явилось множество новых сведений о его жизни (см., например, [2-4]). Нугзар Цховребов в своем труде постарался свести воедино разные подходы, суммировать итоги ряда исследований в той области науки о литературе, которое принято сейчас называть «газдановедением».
«Загадка Газданова», о которой писал ряд отечественных исследователей, начиная со Станислава Никоненко и Сергея Федякина (см., например, [5]) имеет несколько измерений: споры идут о мировоззрении писателя, обсуждается его творческий метод, дают пищу для размышлений его подчас резкие и едкие высказывания по отношению к литературным предшественникам и сверстникам. Цховребов продемонстрировал свой подход к этой загадке. Он рассмотрел последовательно и методично все известные художественные произведения Газданова, его критические работы, письма и высказывания. Это рассмотрение проведено в широком контексте эмигрантской литературы, с привлечением архивных документов и воспоминаний современников. Цховребов решал задачу восстановления истины в отношении разнообразных исследовательских версий: в ряде работ Газданову приписывают те или иные влияния или даже верования.
Примером являются споры вокруг отношения Газданова к христианскому вероучению и соотношения газдановского и гоголевского миров. В первом случае Цховребов справедливо обнаруживает христианские представления об утешении в поздних произведениях Газданова и проводит параллели между мировоззрением Газданова и взглядами Льва Толстого. Уместной кажется нам и цитата из работы Дмитрия Сапрыкина: «…Георгий Газданов как настоящий художник в чем-то подобен чутко настроенному инструменту, который позволяет нам, невидящим, заметить на самом деле вездесущее проступание невидимого в видимое, грань невидимого. Эта грань означает присутствие духа, оно только и волнует поэта, у которого хватает чуткости, чтобы разглядеть его в самом обыкновенном. Если Газданов при этом и не был лично «верующим», как вроде бы получается из большей части его произведений, внешних свидетельств, это нисколько не противоречит сказанному. Грань видимого с невидимым все раво остается той сферой, которая определяет искусство.
В каком-то смысле личная религиозная неопределенность Газданова помогает нам (а не ему самому, конечно) прочувствовать всю тонкость этого перехода. С другой стороны, нельзя забывать, что вне зависимости от его субъективных самоопределений и пожеланий он – через предков, через дыхание русского и осетинского народа – в любом случае оказывается заданным невидимыми токами православного духа, по сравнению с которым остальное – достаточно случайное и внешнее влияние уже во внешнем, «видимом» пространстве культуры» [6] (выделено Цховребовым).
Основательность и профессион