СВЯЩЕННЫЙ ДОЛГ
– Господи, какой был человек! – слышу голос умудренного жизнью седобородого деда. Будто произносит он эти слова прямо сейчас, при мне, и я вижу его, как когда-то в далеком детстве: сидит он в своем древнем полукруглом деревянном кресле с книгой в руках, уставившись на обложку, разглядывая знакомый портрет, будто впервые видит эти умные, полные тревоги и страдания глаза. И кинжал на украшенном серебром поясе, а на кинжале правая рука, а левая — под бок.
– Вот был настоящий осетин, надежный защитник униженных, – продолжал дед с каким-то душевным сожалением, как будто хотел переложить тяжелую ношу поэта на собственные плечи. – Недаром говорят: человек человеку – рознь. Ведь ни с кем не сравнить бессмертного сына Хетага: действительно, он был послан Господом Богом на нашу землю воспеть вечную правду, указать нам наши грехи. Да зацветет пышным цветом на его могиле древо золотое! Теперь-то нам понятно, о чем он мечтал, когда он так скорбно пел:
Прости, если отзвук рыдания
Услышишь ты в песне моей:
Чье сердце не знает страдания,
Тот пусть и поет веселей,
Но если б народу родному
Мне долг оплатить удалось,
Тогда б я запел по-другому,
Запел бы без боли, без слез.
Прочитав полные скорби строки, дед глубокомысленно замолчал и принялся за трубку. Кстати, деду моему, Парсадану, давно перевалило за сто лет, однако газеты он читал без очков, подшучивал над своим ликбезным образованием.
– Эх! Впустую прожитая жизнь! Не довелось мне в свое время учиться в настоящей школе. Тогда их и в помине не было… Вы счастливцы, дети мои, — с радостью бегаете в школу…
Чаще мы, дети, видели его сидящим в расписном деревянном кресле. Бывало достанет натруженными руками трубку свою собственного изготовления, плотно набьет махоркой (дедушка всегда сеял табак), запалит, раскурит. С каким-то особым наслаждением пропустит через горло серые клубки горького дыма, пристально поглядит на них и, вдохновленный затяжкой, продолжит свой рассказ. Иногда он читал нам наизусть стихи, а чаще рассказывал сказки, легенды и предания. А я о кресле вспомнил потому, что без него жизни дед себе не представлял:
– Кресло – это фарн1 нашего очага. Оно в нашем доме с незапамятных времен. Еще дед мой сидел в этом кресле!
Разумеется, если фарн домашнего очага хранится в этой старой вещи – так считал глава семьи, – то дед не дал ее выбросить, когда из старой сакли семья переселилась в современный дом. И надо креслу отдать должное – оно неплохо вписалось в интерьер современной мебели. Особый смысл для меня, тогда еще ребенка, старое кресло приобретало, когда в нем сидел любимый дед. Мне казалось все, что рассказывает дед, исходит из этого древнего кресла, из его резных орнаментов. Вот почему я так часто вглядывался в эти загадочные линии – хотелось понять, в чем их секрет. Но что ребенок смыслит в искусстве предков?! Потом, уже повзрослев, я понял, что весь секрет заключался в стихах, которые нам с таким упоением читал дед. Правда, те же строчки в моем присутствии часто повторяли и школьники (в ту пору в школу я еще не ходил), но в устах седого деда они приобретали молитвенное звучание, так что хотелось быть чистым и безгрешным.
Все это так. Но где же он научился читать стихи, если никогда не ходил в школу? Об этом однажды мы и спросили его.
– Вы же, дедушка, никогда в школу не ходили. Где же выучили стихи наизусть?
Дед чуть прищурился, это – мы знали, дед улыбался, улыбался под усы. Затем он сказал:
– У настоящего человека имя гремит, точно гром. А его деяния – общее народное достояние. Мы же, простые смертные, не успеваем, только спешим на тот свет… Коста же – Богом одаренный – был послан к нам, чтобы мы стали лучше. Его песни – это к