Коста ДЗУГАЕВ. Простреливаемое пространство

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное.

От Матфея, 5:3

Морозным январским утром Кирилл приоткрыл окно на улицу и осторожно выглянул наружу. На дворе стоял страшный 1991 год, у всех мало-мальски понимающих людей было отчетливое ощущение погружения в катастрофу, и происходящие в Цхинвале события чем дальше, тем меньше удивляли…

Третью неделю продолжалась странная война в городе. Цент ральные улицы и здания были заняты грузинской милицией и под разделениями неформалов, а границы этой зоны – пунктирно очерчены баррикадами, сооруженными горожанами из подручных материалов. Днем стрельбы первое время почти не было, воевали в темное время суток, но постепенно ожесточение нарастало, и теперь перестрелки грохотали, не разбирая дня и ночи. Запросто можно было угодить если не под прицельную, то под шальную пулю.

Перезвонившись с друзьями и узнав последние новости, – из которых главной был подрыв бронетранспортера возле бани на центральной улице 8 июня, – Кирилл решил наведаться в родной педагогический институт, где он работал старшим преподавателем, наставляя юношество в наигуманнейшем предмете – этике. Надев старую замызганную дубленку и вязаную лыжную шапочку, он некоторое время раздумывал, брать с собой двустволку или нет. С одной стороны, было как-то неловко таскаться днем по городу с охотничьим ружьем (эта привычка выработалась много позже), с другой – оставлять его дома тоже не хотелось: о его ружье уже многие знали, и какой-нибудь мальчишка мог забраться в дом и стащить столь высокоценное в описываемые дни огнестрельное оружие.

В конце концов, он все-таки взвалил свою «вертикалку» на плечо, вышел в тупичок, где вырос в дружном соседстве с русскими, грузинами и армянами; запирая железные ворота, приветственно помахал женщинам, о чем-то оживленно судачившим через пару домов.

Подорванный бронетранспортер Кирилла интересовал, поэтому он сначала прошел по тупичку и подошел к этой самой улице 8-го июня. Надо сказать, что называлась она так в честь провозглашения советской власти в Южной Осетии, поэтому по вечерам Кирилл с соседями полушутя-полусерьезно обдумывали и гадали, как будет называться улица теперь, после того, как этой самой власти пришел капут – по крайней мере, в одной отдельно взятой юго-осетинской по литической единице. Впрочем, то, что власть сгнившей компартии доживает свои последние часы по всей огромной стране и имеют место быть предсмертные судороги, было видно невооруженным глазом, слышно невооруженным ухом, и невооруженным носом улавливался смрад, который коммунистические горе-идеологи раньше приписывали «загни вающему капитализму».

Осторожность и еще раз осторожность! – улица простреливалась с двух сторон: и с площади Богир, где стоял грузинский пикет, пониже Кириллова тупичка, и сверху, от села Тамарашени – грузинского анклава вдоль Транскавказской автомагистрали, городскую часть которой как раз и составляет улица 8 июня. Сейчас стрельбы почти не было, но нет-нет, да и слышался свист пуль; они чиркали о штукатурку домов, впивались в деревья, в изобилии растущие вдоль улицы, и с резким неприятным визгом рикошетили от каменных бордюров или бетонных столбов с лампами ночного освещения. Кирилл высунулся за угол и несколько секунд всматривался в уличную перспективу: де ревья мешали, но бронетранспортер, завалившийся на бок, действительно был виден. Видно бы