РАССКАЗЫ
ГИБЕЛЬ ИМПЕРИИ
Блуждая в лабиринтах улиц этого города, я задавался лишь единственным вопросом: как это все могло стать настолько чужим и нелепым, настолько грубым и больным? Все эти стаи голодных воробьев, эти враждебные лица людей на проспекте Мира, пьяные компании, покидающие заведения – что это? Начало? Конец? Или только повторение? И тут я увидел его, мирно сидящего на скамейке посреди всего этого хаоса. Желтая куртка, клетчатые брюки и ядовито оранжевые ботинки не могли не бросаться в глаза. Они просто кричали на фоне этой черно-белой монотонной беспорядочности. Он сидел, подперев голову руками, и пристально вглядывался в асфальт, как будто рассматривал там какой-то причудливый узор. Трудно было сказать, плачет он или смеется, грустит или радуется, волнуется или негодует – но состояние, в которое он себя погрузил, угадывалось сразу и безошибочно. Увидев меня, он расплылся в ленивой улыбке, но затем вдруг сделал серьезное лицо, тяжело выдохнул и протянул мне руку. «Империя гибнет!» – произнес он с горечью в голосе. Затем, решительно и демонстративно кивнув головой, вернулся в первоначальное положение.
Теперь казалось, что он решает на асфальте какую-то неимоверно сложную шахматную задачу. Заправленные в ботинки брюки – такая вроде бы незначительная деталь – фатально выдавали в нем выходца с юга, беспечного созерцателя, генетически исповедующего упрощенное, поверхностное восприятие проблем бытия и мироздания, и даже масса прочитанных им книг не смогла искоренить в нем этот врожденный бытовой рефлекс. Он попытался взглянуть на меня снизу вверх, прилагая при этом, казалось, нечеловеческие усилия. С огромным трудом он все же вскинул свои тяжелые веки и после недолгих, едва заметных манипуляций поймал мой силуэт в объектив своего зрачка. Мой контур, запечатлевшись на сетчатке, тут же юркнул дальше по проводам в непроходимую глушь его сознания. «Империя… – повторил nm, схватившись руками за голову, – империя гибнет!» На слове гибнет он картинно обрушил голову вниз, возвращая свой рассеянный взгляд в исходную точку на асфальте.
Сочувственно покивав некоторое время, я огляделся вокруг и присел рядом с ним. «Империя»… – он в беспамятстве замотал головой. В этом наряде он напоминал диковинную тропическую бабочку, которая своей пестрой ядовитой окраской пытается отпугнуть приставучих хищников. Какое ужасное время, подумал я, какое нелепое время заставило этого беспечного южанина стать философом. Я огляделся вокруг. Снующие туда-сюда прохожие, часы, с застывшим на них временем, мамаши с колясками, прогуливающиеся старики с шахматными досками – все напоминало, скорее, какую-то серую скандинавскую сказку.
Он был прав. Он всегда все знал лучше. Как-то раз, на этом же месте, несколько лет назад он впервые поведал мне о своем чудесном открытии. Он открыл перспективу. Для наглядности он заставил меня вместе с ним забраться на скамейку и посмотреть в сторону горизонта, где как раз садилось солнце. «Неужели ты не видишь? – возмущался он. – Этот проспект специально задуман перпендикулярно горному хребту. Отсюда открывается уникальный вид на горы. Видишь, мы как бы стоим на взлетной полосе, с которой должна стартовать наша фантазия. В нас должен ожить и заговорить дух наших предков, тех уникальных людей, которые с таким остроумием и изяществом заложили этот город. Ты чувствуешь что-нибудь?» Я отрицательно покачал головой. «Вот, – поспешил он заметить, – это потому, что уже следующее поколение наших предков видело мир совсем иначе и, проигнорировав волю отцов, стало делать все по-своему. Это они понастроили все эти несуразные многоэтажки, испортив тем самым прекрасный вид. Посмотри, эти убогие конструкции торчат отовсюду. И что, в конце концов, ожидает эту горе-работу? Все то же забвение. Люди