РАССКАЗ
– Чего уставился, козел! – успела она произнести, прежде чем очередная порция блевоты подкатила к горлу и выплеснулась на мостовую. Я протянул ей платок, она взяла его и отерла губы. Потом ее снова начало рвать, на этот раз желчью, на которую не хватало уже и платка. Ее рвало еще минут семь, из них последние три она держалась за мое предплечье и обнимала фонарный столб. Юная дева (дева ли?) из тех, что всегда бывают младше, чем хотят показаться, и всегда оказываются старше, чем думают родители. Светлая матовая кожа, по-видимому, серые, но теперь почти красные глаза с черными тенями, которые тонкими змейками растеклись по щекам, обозначив французские скулы; длинные прямые русые волосы, которые сейчас прилипали к подбородку и лезли в рот. Узкое запястье с бледным рубцом, плохо прикрытым бисерным браслетом. Ногти с черным лаком, готовые царапать тротуар. Джинсы, кеды, футболка…
Рвота прошла. Дальше было несколько минут всхлипываний, громкого дыхания, пульса, отдающего в уши, и озноба, который почему-то чувствовал и я… Она посмотрела на небо, затем на меня и на свою руку, все еще сжимавшую мой платок. Она сложила его вчетверо и протянула мне:
– На, возьми. Ты ведь этого ждешь?
– Да я и не…
– Возьми. Как ты уйдешь, оставив свою собственность? Он у тебя, видно, дорогой, надушенный, – она поднесла платок к лицу и картинно вдохнула воздух. – Правда, от парфюма мало что осталось. Наверняка, подарок какой-нибудь девушки.
Я сделал шаг назад.
– Куда пошел! – закричала она, хватая меня за рукав и запуская руку мне за пазуху. – Брезгливый козел! Вот так: носи его во внутреннем кармане, если стыдишься выставить наружу. А теперь вали отсюда!
Я валил, не думая, а может, думая слишком много, не зная, но, наверное, уже чувствуя, что завтра повяжу этот платок на шею и решу не снимать, пока снова не увижу ее…
Конечно, я постирал его. В тот же вечер. Точнее промыл под струей холодной воды, спустив в раковину запах алкоголя, остатки закусок, кислоту и прочую инородную дрянь, которая причинила ей боль. Потом поужинал и лег неспать.
Но будильник будит и неспящих. И неспящий встает ненавидеть рассвет и говорить в сердце своем: «Хрен знает зачем, но сегодня тебе надо жить». Перекладина турника терпит его претензии на спортивность, бритва стирает рудименты мужественности, а вода, может, и не очищает, но позволяет окончательно открыть глаза, что, наверное, зря, потому что стоит это сделать, как зеркало наносит сильный удар по самомнению. Чувства голода еще нет, но холестериновый бутерброд после долгих уговоров лезет в горло. Чай оставляет горький привкус во рту и вялое тепло в груди. Но этого достаточно для того, чтобы не смешаться с туманом на улице. Штаны сдавливают чресла, рубашка обнимает торс, пиджак ложится на плечи – почти все. Ах да – платок! Хлопчатобумажный ромб, сложенный по диагонали, образует треугольник, Треугольник завернутый несколько раз – полосу, которая, закрепляясь маленьким узелком на шее, прекрасно заменяет галстук. Теперь точно – все. Доброе утро, Алан.
Доброе утро, Я. Доброе утро, любимый город. Долбанный город, дышащий мне в лицо бензиновым перегаром, когда я вываливаюсь из парадной в его кусающе-прохладное утро. Город, потерявший Солнце среди солнечных бликов, город, потерявший своих людей среди своего народа. Ослепляй меня стеклом витрин, оглушай меня автомобильной какофонией. Заставляй меня оглядываться и ускорять шаг, боясь нарваться на неприятности. Научи меня держать деньги в ботинке, а нож в рукаве. Пошли своих ангелов передо мной, пошли своих гопников им на встречу. Сохрани мое тело сегодня, доведи до работы живым, моя душа и так почти твоя.
Аминь.
Магазин электротоваров. Все, что нужно выжившему с утра. Измерять, вычислять, отвечать на вопросы. Толкать людям провода, переходники и штепселя. Сдавать выручку хозяину – моя работа. Глухие микрофоны и немые динамики пьют мою жизнь, как собаки из луж. Я здесь всего пару месяцев. Где я был раньше? Вы можете обойтись и без этого знания. Тип, работавший здесь до меня, повесился на кабеле прямо в торговом зале.