Все мы и жертвы, и участники, и свидетели.
Валентин Гафт (из телепередачи)
Я сразу должен предупредить, что никаких документов, подтверждающих написанное, у меня нет. Я надеюсь, что найдутся те, кто в случае необходимости захотят и смогут подтвердить написанное мною. Итак…
1
Время действия апрель-июль 1988 года. Место действия жилая (окрестности села Ораное) и рабочая (30-ти километровая) зоны ВЧ 34003 КВО.
Но сначала повестка. Вечером, после работы, она обнаружилась в почтовом ящике. Предписано: явиться на следующий день к 9.00 в комнату N… Являюсь. Дальше все происходит в темпе чаплиновских фильмов. Убыть немедленно. (Вы не забыли: год 88!) Медкомиссия – тут же, в подвале. «Челюсти есть?.. Нет?.. Годен!..« „Падучей страдаете?.. Нет?.. Годен!..»
Вопросы не плод больной фантазии, настоящие. Но тон, которым их задавали врачи, не оставлял никаких сомнений в абсолютной формальности происходящего. Не формальным был только анализ крови, а он, как вы знаете, нормальный практически у всех. И потому годны были все. По определению. Уже потом, в части, я столкнулся с солдатом-сердечником, которого так и не отпустили, несмотря на приступы, пока он не выслужил свой срок. Уже потом, в части, от шахтеров из Донбасса я узнал, что им вообще не понадобились никакие медкомиссии и прочая ерунда, т.к. за ними ночью приезжала милиция и отправляла, как арестантов.
Итак годен! Проездные документы в зубы, вечером – на вокзал. Билетов, как водится, нет. Иду, как сказано, к коменданту. Комендант – сама любезность. Уже через 20 минут я обладатель чудесного билета: фирменный поезд, купе, нижнее место.
Утро. Киев. Вокзал. Здесь нас собирают, сажают в кузов тентованного грузовика и везут в Белую церковь на вещевой склад – обмундировываться. Обмундированных сажают в автобус и долго везут в Иванковский район, в окрестности села Ораное на «сортировку».
Двадцать ноль-ноль. „Сортировка« – т.е. пункт распределения. Выкрикивают мою фамилию, и мы (нас человек 8-10) идем за провожатым в жилую зону. Молчим. Все, свершилось.
Девять вечера. Темно. В штабе горит свет, перед штабом небольшая кучка офицеров в ВэСэО – так называлась форма, которую нам выдавали. Офицеры есть? – спрашивают они нервной скороговоркой. Есть, – говорю я (на мне уже ВСО, но погоны еще в чемодане). Есть, – возвращается ко мне радостно-тревожное эхо. – К кому? – К Калгину, – называю я фамилию, вписанную в мобпредписание и вхожу в штаб, куда за мной врывается несколько офицеров в ВСО. Оказывается, что этот самый Калгин, на чью замену я прибыл, уже убыл каким-то чудом. И теперь у тех, кто набрал свою «дозу» (я потом объясню кавычки), есть возможность уехать, не дожидаясь замены. Возникает недолгий спор; наконец, все решено. Счастливчик, которому меня отдали, чуть не на руках несет меня в офицерский вагончик моей будущей роты. Спать будешь здесь, – говорит он, и показывает койку на втором этаже. – С нее все сменяются вовремя, – чуть не подпрыгивает старлей и улыбается улыбкой нобелевского лауреата. Мне пока все это не понять. Понимание придет позже. А пока просто любопытно, и я радуюсь вместе с незнакомым старлеем. Страха нет. Просто немного тревожно. А потом мы сидим впятером (я и четверо жителей вагончика), пьем запрещенную водку и закусываем моим сухим пайком, сосисочным фаршем. Пьем за здоровье и за отъезд. За скорый отъезд.
2
Ну, раз уж зашла речь о замене, дозе и сроках, то давайте я с этого и начну. Я надеюсь, никому не нужно объяснять, почему срок службы ликвидатора измерялся дозой облучения. Но, к сожалению, мне придется вас просветить в вопросе о том, чем производились измерения. Это вы по наивности полагаете, что доза облучения, а в просторечьи доза измеряется до