ПОВЕСТЬ
ГЛАВА 1. МАЙК
Подтаявший за прошлые дни снег покрывал разодранными льдистыми корочками размякшую землю. Я поднимался вверх, выбирая, где ставить ногу. Очень не хотелось набрать грязи, потом – мучайся, вычищай землю и мелкие камушки из рифленой подошвы. Зима в этом году не задалась, как, впрочем, и все предыдущие годы из тех, что я застал. В прошлую зиму меня дома не было, так отец говорит, такая же была слякоть. А помню, когда еще с дворовыми пацанами бегал – так играли в хоккей, в Большом парке замерзали пруды, и на Детском устраивали катания. Глобальное потепление… С тех пор, как пару лет назад я впервые надолго уехал из города – год я тогда учился в Москве – с тех пор каждый раз по возвращении меня не покидает чувство, даже не чувство… Ощущение, что город находится на возвышенности. Нет, город действительно расположен на высоте 600 м над уровнем моря – и это вам сообщит каждый житель – и вокруг горы. Просто раньше я этого не замечал. Ходил себе по улицам да по улочкам. А теперь делаешь шаг, а под ботинком еще 600 метров. И дышится по-другому. Может, потому что знаешь, что должно по-другому дышаться. А может, действительно, так. Как бы то ни было, здесь я чувствую, что дышу – трудно и с удовольствием, и ноги – вялые. Вот сейчас поднимаюсь в гору – и горой-то ее не назовешь, мелкая сопка предгорья, начинающегося круто вверх лесистой грядой тут же с юго-восточных окраин Владикавказа впритирку с хрущевскими пятиэтажками. Поднимаюсь-то всего минут десять – одышка. Кто-то мне сказал, что это оттого, что город – сонный. Ленивый. Еще бы, приезжаешь домой – никаких обязанностей. Сиди на диване, радуй родителей и жди, когда обедать позовут. А пока ждешь – терзай пульт. Как только мать сделает замечание, все: значит, уже привыкли к тебе. Пора сваливать. На это раз я приехал домой загранпаспорт новый получить, да как-то неудачно вышло. До Нового года не успел, хотя и родственник в ОВИР-е работает – а потом начались эти бесконечные праздники. Двенадцать дней. У людей подобное забастовкой называется, а у нас в стране – праздники. Двенадцать дней мы бойкотируем себя, своих жен, службу, начальство, и когда уже на исходе этого бедствия все фонарные столбы облеваны винегретом, похудевшие, с ввалившимися темными подглазьями выходим на работу. С чувством отрешенности и легкости в суставах. И только спустя несколько дней уже сердцем понимаешь, что следующая зарплата в феврале, и в доме из съестного – только подмерзшая картошка.
В один из нынешних праздничных дней, под Рождество, убили соседа моей бабушки. В квартире под ее квартирой. Она – на пятом, последнем, этаже, а он – на втором. И убили как-то мерзко. Для их двора убийство – не бог весть новость какая. В том же подъезде пару лет назад и, кажется, тоже в новогодние праздники на первом этаже в дверь гранату кинули – потом всем подъездом сбрасывались на побелку. А прошлым летом во двор заехала шестерка, остановилась у подъезда, возле двое парней стояли – один из них ковер развешивал, выбивать его собрался на турнике. Из машины вышел третий в спортивном костюме (хотя они, похоже, все были в спортивных костюмах) и не спеша пристрелил одного, а потом второго, того, что с ковром стоял. Затем сел за руль, сдал назад – потому что проезд узкий, не развернешься – и уехал. Говорят, все знают, как звали стрелявшего. Я – не знаю. Милиция тоже, до сих пор ищет. И что здесь абсурдного-то было – стреляли в двенадцать часов дня. На лавочках, в тени под виноградом, бабульки сидели – жаркий был день. Детвора в мяч играла. И все знают, что второго, того, что ковер вынес потрусить, пристрели ни за что, он просто не вовремя вышел.
Не думайте, что у нас в городе так заведено – стрелять, взрывать, это у бабушки двор особенный. Двор образован шестиподъездной пятиэтажкой, параллельной другой такой же, но у той, другой – своя, отдельная жизнь. И в бабушк