РАССКАЗЫ
ГОРА
Ясным морозным утром мы отправляемся в недалекую прогулку на вершину невысокой горы, куда собрались еще вчера после хмельного вечернего веселья. Это утро дается мне с трудом, и я, каждым шагом разгоняя по телу тепло, никак не могу согреть свои окоченевшие за ночь кости. Идти по глубокому снегу тяжело, и, несмотря на уже бегущую прочь из разогревающихся мышц хандру, каждый шаг все еще разжигает во мне мысль вернуться обратно в теплый дом, умоститься у горячей печки и, отдавшись пустой и ни к чему не обязывающей лени, тихо уснуть. Но темно-голубое небо и неяркое зимнее солнце берут свое, и я гоню от себя эти спертые духотой пыльного дома мысли. Я иду дальше, и ритм моего дыхания становится упругим, а в следующие десять шагов я легко соединяю его со своей размашистой поступью. Чем выше поднимаюсь я, тем шире раздувается моя грудная клетка и ускоряются шаги. Еще минута, и вот я уже почти бегу вверх по склону, стремясь как можно быстрее – пока не разорвалось от переполняющей меня радости сердце – вскарабкаться выше, поближе к пылающему Солнцу, которое ждет меня на огромной поляне, покрывающей вершину горы.
Я так увлекся ходьбой, что совсем забыл о попутчиках. Лишь Она, ведомая мною за руку, иногда просит меня остановиться, чтобы поймать на мгновение свое убегающее дыхание. Мгновение проходит, я снова беру Ее за руку, и мы продолжаем путь. Очень скоро Она опять начинает часто спотыкаться, но Ее хрупкая фигурка все равно продолжает держать предложенный мною ритм. В моих ушах начинает громко стучать кровь, и, пробиваясь к сознанию сквозь ее шум, я пытаюсь подсчитать оставшиеся до вершины подъемы. Вершины все еще не видно, а я, спотыкаясь о засыпанные снегом коряги, быстро сбиваюсь со счета. Мне кажется, что осталось преодолеть только один короткий подъем, у начала которого мы минуту назад остановились. Я спрашиваю об этом Ее, и Она соглашается со мной.
Отдыхая через каждые десять шагов, мы идем дальше, оставив за собой уже добрую половину склона. Однако лес не становится реже, а солнца не становится больше. Я злюсь на себя за то, что тешился глупой надеждой на быструю победу, и на Нее – за то, что поддержала эту глупость и согласилась со мной, в очередной раз задыхаясь морозным воздухом. Усталость вскоре успокаивает мою злость, и мы, продолжая идти, взираем на вершину склона, за которой я с ужасом и радостью вижу, как следующий затяжной и крутой подъем открывает залитую солнцем поляну. Я откапываю из снега палку-посох и молча, взяв Ее за руку, двигаюсь вперед, твердо решив не останавливаться, даже если начнет останавливаться сердце: мое или Ее – неважно. Ноги от долгого напряжения начинают трястись, дыхание – сбиваться, а мысли – путаться. С запоздалым удивлением я замечаю, что мгновение назад превратился в дряхлого старика, который, опираясь трясущейся рукой о посох, другой рукой тянет за собой жену непонятно куда и зачем. Старику не на что опереться, его никто не поддержит, поэтому у него в руке посох. С его помощью старик тянет за собой всю свою семью, как локомотив вагоны, которые, передавая его ускорение друг другу, делаются составом, или поездом, ползущим под солнцем к Солнцу.
Я незаметно оглядываюсь на Нее и замечаю, что никаких детей Она за руку не ведет. Иначе и быть не могло, мы ведь никогда не думали о детях. Ее свободная левая рука при движении опирается на бедро, и я понимаю, что в любое мгновение в эту свободную руку может лечь детская ладошка – ладошка моего ребенка, которого Она будет вести по жизни, держась за меня, за дряхлого старика с посохом, всегда медленно и упорно ползущего в гору.
Вот и вершина. Мы в изнеможении садимся на лежащую на самом солнце корягу. Она сухая и нагретая. Кажется, она решила отдать нам все свое тепло, запасенное за лето для будущих костров. Мы ждем остальных, упиваясь приятной истомой проходящей усталости. Отставшие не заставляют себя долго ждать и довольно скоро показываются у кромки леса, быстро приближаясь к нам. Я слышу вд