ЭССЕ
К 30-ЛЕТИЮ РЕСПУБЛИКАНСКОГО ЛИЦЕЯ ИСКУССТВ
Останавливаю маршрутку, выхожу. Напротив, через дорогу, над открытым афальтово-бетонным пространством возвышается громоздким линкором здание Лицея искусств. Корабль потрепан временем, но не побежден. Он все рассекает невидимые волны людской памяти и исторических перемен, накатывающиеся на него с неумолимой, настойчивой требовательностью. Лицей одинок. За ним, или перед ним, не идут частой и однообразной вереницей другие образовательные заведения: подобные, похожие, из тех, что попроще, полегче. Других нет. Потому что имя Лицею – ВЫЗОВ.
В который раз задаю себе вопрос, торопя жизнь, прокручивая ее на два года вперед: отдам ли своего сына сюда учиться, учиться музыке или живописи? Или хореографии? Когда-то, более чем четверть века назад, тот же вопрос решался без меня и исключительно ради меня: в результате я отучился в Республиканской школе искусств (РШИ) только одну, самую первую в своей школьной жизни, учебную четверть. (Это позже РШИ станет Лицеем и, точно по мановению волшебной палочки, вдруг, чуть ли не в одночасье, перенесется из угрюмого, тесного и неловкого помещения на ул. Бутырина в занятый обкомом партии новый дворец. Сейчас мне это представляется чем-то похожим на абордаж из приключенческих фильмов. Но тогда, в начале девяностых – невероятных и невменяемых, в стране происходили и не такие чудеса). В детстве и юности мне, случалось, снился один и тот же сон, как я бессмысленно бреду по тусклому коридору, выхожу на деревянную веранду, выходящую во внутренний дворик – маленький, квадратный, чахленький. Спускаюсь вниз. Запах карбида, известка, ощущение непрекращающегося, как чаепитие у кэрролловского кролика, ремонта. Шалые сквозняки. Из подвалов, что под ногами, веет таким холодом, что на душе – нехорошо, плохо. И становится так тоскливо. Пронзительно тоскливо. Еще во сне я отчетливо сознаю – мне снится РШИ. Гораздо позже я осознаю, что означает «бывшее здание НКВД», и то, что стены там пропитаны кровью. Гораздо позже понимаю, почему подвалы его были засыпаны под потолок щебнем. Для нас, из-за нас. Детишек. Чтобы долгое эхо расстрелов и безостановочный, как нить из выпавшего клубка, крик не вторгались через обитые (с двух сторон) черным дерматином двери в наши музыкальные комнаты, где бились мы над своими этюдами, да в голые художественные классы, где учились держать в своих неуклюжих лапках пронумерованные кисточки; чтобы все это – просто не мешало нам. Проходя мимо дома № 7 по улице Бутырина, где нынче приютилось очередное министерство, в форточках полуподвальных окон мне видятся вопрошающие, зовущие глаза – чьи они, быть может, я знаком с внуком или сыном этого человека, может, вижу я не унаследовавшего любовь и трагическую судьбу «врага народа» отпрыска его – каждый день, на работе, на улицах жму руку, здороваюсь.
Почему с момента отпочкования от Детской музыкальной школы им. П.И. Чайковского Школа Искусств словно призвана отмаливать, отмывать преступления и грехи, совершенные и не успевшие совершиться теми, кто наследовали школе свое прошлое? Словно замыкался каждый раз страшный круг, и новый начинался по-детски невинно и прекрасно, как первая трава, как мягкая пушистая зелень из разорвавшихся, еще клейких почек… Я стою напротив Лицея Искусств. Не случись всего этого непостигаемого умом разлома, тектонического разлома в