ПОВЕСТЬ
1. ГВАРДЕЙЦЫ КВАРТАЛА РЫНКА
Жара далекая, нежная, но – до мягкого асфальта, до прогретого кирпича – так, что и вечером спиной к стенке прислонишься – греет. Было… не было? Вздрагиваешь отчего-то. Рвешь пыльный подорожник, чистишь слюной и прикладываешь к кровоточащей ссадине.
– Гари, иди скорее!
– Да иду я, иду! – кричу в сахарный зной. Кто это меня зовет – Паша-Юра, Сос-Портос или Арамис? А может, Цара – граф Гасконский?
Тороплюсь с медициной – волокна крепкие, так просто народное средство из земли не вырвать. Боли не помню, но рана немного щиплет, колется под теплым листом.
Биться будем на полянке, возле покосившейся беседки. Та – чуть кособокая, вся в гусеницах – как всегда, заплевана старшими ребятами, захламлена базарными пьянчугами. Как раз Лара сможет видеть из своего окна все-превсе. Да, сможет! Иначе какой смысл? Чувствую, как отклеивается от локтя лист… Мама же сто раз говорила, чтобы я всегда в таких случаях поднимался домой. Для этого есть зеленка, йод. Не то может быть заражение крови и… Но смерти нет, она существует только для овец, баранов и телят, которых мужики режут на похороны или на праздники. Она смешно и жутко бегает обезглавленным петухом по всему двору. Она живет на экране и косит лишь кащеев да фашистов. Она витает только возле старух да стариков: сидит рядышком, слушает бабок, смотрит увлеченно пустыми глазами, как деды в нарды играют, болеет за кого-нибудь, тихонечко охая, ахая. И, выбивая из щелей деревянного пола легкую пыль, сердито стучит палкой прабабушки Мани, когда я лезу в ящик и перебираю дореволюционные фотографии. Из-под седых бровей провожает мой путь чей-то старческий взгляд. Кто это? Не вспомнить, да и некогда. Я ошалелой пулей несусь мимо и слышу, как шелестит в натруженных руках страница «Коммунист Кавказа». Я слышу шорох кириллицы. Слышу, как бьются о лакированную плоскость дерева брошенные зарики. Жребий. Мы вроде уже поделились. Бегу через арку кирпичного дома, то ли разгоняя из тени тучку мошек-сомнамбул, то ли пугая вдалеке райских птиц. Бегу странно — сразу и стремительно, и словно как в воде по пояс. Лист все равно отклеивается от кожи, как сон от глаз…
Слепит луч солнца, растворенный в небе.
– Чур, я – Арамис!
– А я – Д’артаньян! Тогда Толстый будет Портос!
– Сам ты толстый! На, на, на!
– А-а-х! Ты так? Тогда держи гранату! Все, я тебя взорвал! Взорвал, взорвал.
– Что ты врешь? У мушкетеров не было гранат!
– Были!
– Не было. Я все серии смотрел – не было!
– Были!
– На, на, на!
На…! На………! А-а-а-а-а!
Видения сузились до легкого резинового мячика. Он, еще немного попрыгав-поскакав в голове, выкатился на волю, как только я чуть-чуть приподнял веки.
Я в мастерской, лежу на своем продавленном диване под старым синтетическим пледом. Понятно – задремал. А вот утеплился зазря – пот мой тут же высвободился, отметился, так что хоть вставай и полотенцем вытирайся. Еще бы от лампы в сторону отвернуться, не то глаза открыть просто невозможно – старая карга, но светит она основательно, прямо в лицо калит. Руку на ощупь протянул, пошарил, выключил тугую кнопку, но толку мало – сразу, спросонья даже и не разберешь, что за время суток. Где «гора восхода», где «гора заката»? Но, еще уткнувшись во влажные морщины подушки, понимаю, что выбраться на улицу будет несколько проблематично – слышно, как дождь вовсю выбивает на своем кассовом длинный-предлинный чек.
А между тем из всего съестного остались только разноцветные шпажки для нарезок. Хороши дела! Но не впервой. Как только жена к своим родителям в Моздок уедет, неприятности с питанием тут как тут. И прямо диву даешься, как она без своего захолустного городка жить не может!
Но кто тебе виноват, что весь день размазней валялся, читал книгу, все