ПЬЕСА ДЛЯ ФЛЕЙТЫ И ЗМЕИ
И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она –
сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы; добрый пред
Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею.
Екклесиаст
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. «СЕНТЯБРЬ»
1
«…Можно сколько угодно ставить под сомнение свободу человеческой воли; но как жить с сознанием, что ты пришел в мир только во исполнение рока? Жизнь – это испытание свободой.
Я выбираю тебя, слышишь, строптивица?..
Впрочем, когда оглядываешься назад, все принимает вид промысла. Настоящее всегда неизбежно. Ты была суждена мне от начала времен…
Так надо было, чтобы она вошла в поле зрения, чтобы я увидел и услышал ее. Все, что я предполагал, все, в чем я подозревал благость жизни, в ней воплотилось.
Когда я захожу в контору, я всегда знаю, не поднимая глаз, тут она или нет. Я кожей, я животом чувствую ее присутствие в радиусе двадцати метров. Она стала точкой отсчета моего времени-пространства – нулевым меридианом, полюсом, моим притином; место, где она стоит, священно. Когда кто-нибудь подходит к ней близко (не говоря уже о прикосновениях и дружеских поцелуях), я переживаю это как профанацию и вандализм, я испытываю праведный, почти религиозный гнев, от такого кощунства у меня темнеет в глазах. О, я всем сердцем верю в братский поцелуй, – но много же у нее братьев!..
Она вызывает в моей душе такой комплекс эмоций, что я начинаю звучать, как флейта.
Кто эта девушка? – Ужас и прелесть. Она похожа на еще молодую, большеголовую волчицу, принюхивающуюся к жизни. И она похожа на маковый бутон, опьяненный только ему внятными соками земли. Странная девушка. Такая красивая – и такая некрасивая. Если бы смерть была девушка, ей бы нужно было это лицо…
Нет, она не притворяется: природная, законная, настоящая. Точный и ровный жест, прямой и смелый взгляд. Вот сейчас она придет и обязательно даст понять, что делает большое одолжение, что у нее мало времени и что, во всяком случае, она голодна (у нее аппетит: молодой организм; очень трогательно). Так было каждый раз (всего два), когда мы встречались, и если она не стесняется шить белыми нитками, значит, я не должен этого замечать. Не будем так мелочны; не может же быть, чтобы она хотела только обедать и ужинать за мой счет? Хорошо; принимается. Посмотрим.
О, как высокомерна… Я хочу убедиться, что она имеет на это право.
“В мой мир проникнуть очень трудно; еще трудней занять в нем прочное место; но тот, кто захочет, сможет все. И я откроюсь… Подумай сначала, зачем это тебе”. Мой мир… Почему ты решила, что у тебя есть мир? Мир был у Ковалевской и Льва Толстого. У тебя мирок, улей. Что ты видела? Что ты знаешь? Кто тебе внушил, что молодости и красоты достаточно для высокомерия?.. Посмотрим, посмотрим.
Конечно, обещание счастья дорого стоит, даже если остается обещанием. А если бы ты вдруг увидел, что эта дорога никуда не ведет, пошел бы ты по ней? Ты похож на крота, который спасается тем, что слеп: бедолага, что бы он увидел, если прозрел? Черную землю и хвосты червячные. Слепоте ты обязан спасительными иллюзиями и миражами. Иллюзии – это уже кое-что.
Вот она. Семенит. Что отличает ее от других, гораздо более красивых в современном смысле: она не хочет быть или казаться привлекательнее, чем она есть. Она никогда не надевает каблуки: она не хлопочет. Ей все равно; она как бы говорит: Не нравлюсь – не смотри; много ты понимаешь. Будешь моей. Моя прекрасная, моя строгая, умница моя, роковая моя девочка. Ведь ты хочешь быть роковой? Посмотрим. Милости прошу, полакомься мной, согласен быть десертом…»
– Привет-приве-ет!..
– Когда ты подходишь так близко, я впадаю в полуобморочное состояние.
– Да что ж такое?
– От тебя пахнет…
– Глядите, малахольный какой. От меня ничем не может пахнуть. Я не пользуюсь парфюмерией. Только мыло и шампунь.
– У тебя нет монгольской крови?..
– Тоже не пользуемся. Ну, я пришла. Что дальше?
– Какая ты суровая. Теперь я буду переживать, что тебе со мной скучно, – и этого ты уже не поправишь. Хорошо, а чего бы тебе хотелось, чтобы оно было дальше?
– Че