РАССКАЗ
Сереге…
Было в жизни Молоткова одно особое. Он всерьез полагал, что изжил это. Что вытоптано тяжелыми сапогами времени в пыль. Что по ветру в неизвестность и невозвратимость. Но сейчас ежился Молотков оттого, что вновь почувствовал, как ползет. Стягивает кожу раствором соли. Выпаривает. Унижает. «Сколько лет прошло, – думал Молотков. – Ведь все же вроде. И забыл ведь. Точно забыл». Еще года два назад неясный оттиск лица ее последним сном засвечен был. И ходил, в себя нырнувший. И вспомнить пытался хотя бы наброском. И радовался неспособности. Свободен, думал. Стал в рост самостоятельности идти. Корешками тоненькими, но уже силой преисполнявшимися, теснил стенки горшочка, крошил потихоньку глину. И про грабли все сразу понял. Про те, что коварной змеей на тропинку вновь проторенную выползают. И на которые не ступай ради сохранности едва зажившего лба своего. А оказалось, что звонка одного. Пары фраз голоса. Услышанного дыхания достаточно, для того, чтобы…
Тихо. В коридорах много света. Пыль медленная толчется. Никого уже в колледже нет. Вечер. Конец июня. Молотков идет из туалета, что на втором этаже. Настроение у него интересное. Полон предвкушения. Все, что будет происходить, будет долгим и в этой своей медленной протяженности неизбывно радостным. Спускается на первый. Пахнет жжеными опилками. Пахнет из мастерской, где Дема, в больших очках похожий на пилота дирижабля, столярничает. Помимо опилочного запаха воздух сильно насыщен кварцем. Так солнце, большое и долгое, пахнет. Несмотря на вечер, оно еще довольно высоко. Молотков, спустившись и только вступив в коридор первого этажа, замечает Шурку. Она тихая. В атмосфере. В тоне. Молотков не понимает, заметила она его или нет. По крайней мере, ее взгляд не меняется. Взгляд такой же притушенный. Шурка в те дни посещала психоневрологический диспансер. Ей нужна была справка для академического отпуска. Каждый день ходила в диспансер, с невропатологом говорила. Обедала. Очень умный доктор давал ей какие-то тяжелые таблетки (Молотков не выяснял, что за таблетки, вообще об этом старался с ней не говорить), а она их пила. Молотков примерно представлял себе, почему она их пила. Увлеклась. Заигралась. Даже когда липовую простуду симулируешь, чтоб предновогоднюю недельку в кровати поваляться, насморк сам собой появляется, и ты носишься с ним, как с мышонком трогательным, громко, напоказ шмыгаешь носом, а когда фантомный насморк идет на убыль, то жаль становится, даже если и провалялся недельку и справка есть, все равно обидно как-то. «Трогательным мышонком» Шурки было уныние. Если у тебя каждый день будут дотошно интересоваться причинами депрессии, то ты поневоле надумаешь, нацедишь тонкие мутные струйки причин этих. И в полной мере будешь нянчиться с ней. Таблетками ее баловать. Молотков не относился к этому всерьез. Единственно, все время хотелось расшевелить Шурку, выдернуть из густоты эмоционального безветрия. Да и чуть выпив, она окончательно гасла и засыпала. Молотков ускоряет шаг. Ему стеснительно. Обычная для него вязкая бледность лица чуть проступает пунцовыми пятнами. При всегдашней своей рыбьей невозмутимости он, тем не менее, опасается, что стеснение будет замечено и названо, поэтому и ускоряет шаг. Шурка медленно (каждый градус вычисляем Молотковым) поворачивает к нему голову. Взгляд чуть теплеет. Скорее даже не теплеет, а отдает тепло, как озеро дымку испарений (безадресное испарение тепла в пустоту). Но Молотков и этому рад. Он различим Шуркой. Он выделяем. Он читаем ее глазами. Его присутствие засвидетельствовано ими. Здороваются. В вестибюль входит Нина. Она курила на крыльце. Пристраивает в нагрудный карман пачку сигарет. Нина широко улыбается. Все ее лицо радуется. Тем разительней Молоткову вялость Шурки. Он чуть подвигается