РАССКАЗ
Мосий и Карп расстались у тюремных ворот одногодками, а когда через десять лет Мосий вновь открыл их, то был на десять лет старше брата. «Год в тюрьме – два на воле», – вымазывая тарелку хлебной коркой, учил он Лукьяна и Кузьму. Солнце катилось за подоконник, обед переходил в ужин, но Мосий не мог ни наесться, ни наговориться. Он отбывал срок с москвичами, и младшие братья, подперев щеки ладонями, слушали про столицу, где чужую жизнь пускают под откос, чтобы своя текла по кисельному руслу. Такие речи в Лютоборске были в диковинку, исколесив пол России, новости доходили сюда выцветшими, как старые газеты, и держались, как прошлогодний снег.
«А у нас Кузьма вроде знахаря», – похвастался вдруг хромоногий Лукьян, расплывшись, как блин.
Мосий навострил уши.
«Да брешет он… – смутился Кузьма. – Ничего особенного»…
Но Мосий выпятил скошенный подбородок:
«Брось ломаться, выкладывай»…
Вместо ответа долговязый Кузьма согнулся над братом, как журавль, обнюхал его сверху донизу. «Не могу понять, – зашмыгал он носом, – один запах грубый – твой, а сквозь него другой пробивается – от девки что ли поднабрался?»
«У меня десять лет девки не было, – оскалился Мосий. – А на что тебе мой запах?»
Кузьма снова обнюхал его и отвернулся с дрожащими ноздрями.
«Ну что, нанюхал? – насторожился Карп. – Да не молчи, голова садовая»…
Кузьма буравил глазами стену.
«Каждая болезнь по-своему пахнет, – тихо промолвил он, ковыряя обои. – А в его запахе смерть сочится»…
Мосий побледнел.
«Ну ты, лепило… – начал он с напускной веселостью. – Меня прокурор приговаривал, теперь родной брат»…
Никто не засмеялся.
Вытирая вспотевший лоб, Мосий беспокойно заерзал. Лукьян нервно зевал, обнажая мелкие, острые зубы, и вдруг соскочил с табурета: «Так ты ж утром кобеля на цепь сажал»… Хромого, его догнали в дверях, толкаясь, вместе протиснулись во двор.
Под моросящим дождем, свернув набок лапы, лежал околевший пес.
Перемешивая тяжелое дыхание, братья сгрудились у собачьей будки. «То-то всю ночь выл», – пнул мертвечину Карп, снимая ошейник. А Мосий почесал затылок: «Надо Кузьму в оборот пускать»…
Через неделю у входа на лютоборский базар выросла постройка, в которой открылся косметический салон. Место было бойким, и торговки повалили – той бровь выщипи, той угри сведи. Переступала порог красавица – глаза, как подсолнухи, а косят, у другой ресницы веером, а нос картошкой. Кузьма никому не отказывал. Голосистый Лукьян, низенький, с оттопыренными ушами, ходил руки в боки, зазывая в салон, а Карп рыскал с бумажкой по деревням, закупая нужные травы. Деньги вышибал Мосий, Кузьма рук не марал, золотые они были, мял ими лица, крутил носы, щеки, лепил их заново, будто Господь из глины. «Лифарь – под глазом фонарь», – дразнили Кузьму в детстве. Он злился, кидался в драку, а когда убегали, бросал камни. Теперь он стал важным, с большой головой и глазами, как пудовые гири, его любили женщины и ненавидели их мужья. Но судьба, как голодный пес: привязалась – не отвяжешься. «Лифарь – бабий лекарь»… – обзывали его мальчишки, провожая на рынок.
И он опять швырял в них камни.
Привозила крестьянка меду, солонины, а все, что наторговала, в салоне оставляла. С Кузьмой приходили разбираться, но когда встречал Мосий, задор пропадал.
«Клейма на вас нет», – только и орали себе под ноги.
«Бараны, – скалился Мосий, – стерегите лучше жен»…
Однажды зимней безлунной ночью к салону натаскали соломы, облили стены соляркой. Но братья схватили поджигателя, избив чем попало, выгнали голым на мороз…
Под вечер на огромном дубовом столе считали выручку, разложив на три кучки – одну на черный день, другую в дело, а остатки делили. «Внешность дело прибыльное», – сгребал свою долю Мосий. Экономили на всем, и Карп, затворяя дверь, подолгу возился с проржавевшим замком. «Но я же могу и мужчин лечить, – вспомнил свое обидное прозвище Кузьма. – И болезни серьезные»… «От добра добра»… – обрезал его Карп, пряча ключ в штаны. «Да ты никак о пользе задумался? – насмешливо добавил Мосий. И хлопнул по карману: – Вот где вся польз