ПРЕДИСЛОВИЕ И ПЕРЕВОД С ОСЕТИНСКОГО М. СИНЕЛЬНИКОВА
Вспоминая молодого Ахсара Кодзати, его тогдашние стихи и пылкие выступления на семинарах Высших литературных курсов, Александр Петрович Межиров говорил о нем с восхищенной улыбкой. Всегда производит впечатление готовность, ложась костьми, ожесточенно сражаться, и – не за себя! На десятилетия повседневным делом Ахсара стала борьба за продление жизни родной словесности, и тем самым – за выживание души народа. В давние уже времена народ этот взрастил замечательно одаренную и высоконравственную интеллигенцию, выучившуюся в российских университетах «на медные деньги». Ахсар остался верен этому наследию и в дни безнадежного распада, духовного опустошения, обмеления. Он – беспокойный, мыслящий, мучающийся, не занимающийся самообманом, критичный по отношению и к обществу, и к самому себе поэт. Создаваемая им картина мира не идиллична. Многие стихотворения привязаны к мифам неистощимого нартского эпоса и к осетинской географии, но Кодзати не принадлежит к авторам, которые только клянутся в любви к отеческим горам и воспевают окрестности родного селения. Впрочем, и в этих окрестностях он находит нечто всеобщее, в судьбах земляков – всечеловеческое. Ахсар далек и от эгоизма, и от национального эгоизма. «Тоска по мировой культуре», которую испытывали наши акмеисты, ему свойственна.
Осетинский стих богат мощью сцепившихся корней и скрежетом индоарийских согласных, превращающимся в гармонию. Нам это знакомо. Одинаковость систем стихосложения (единственный случай на Кавказе) не облегчает, а осложняет задачу русского переводчика, который, лишаясь некоторой свободы маневра, принуждается к жертвам. Но в сложившейся ситуации сохранение формы оригинала становится делом чести.
Михаил Синельников
ОСТРОВ
Я живу на острове. Душа
Изнурилась, а вокруг, в низинах,
Страх и злоба ходят, мельтеша,
И вскипает море, пасть разинув.
Остров мой окинуть можно оком,
За день обойти, и все под боком.
Небо тесно для широких крыл,
Вместо пашен – глыбы рудных жил.
Я привык, и нет конца терпенью.
Остров мал, я за него боюсь…
Обниму его своею тенью,
Словно над любимой, наклонюсь!
Трещины земли сшиваю я,
Но холмов не сходятся края.
Остров мой – отчаянье… Считаем:
Больше он никем не обитаем.
* * *
Снова аквариум дня над горами…
Мелочи рыбной летучее пламя.
Эти березы – как будто купавы…
Встречи влюбленных в тени их кудрявой.
«Джип» из туннеля вышел акулой
И уплывает, грузный и снулый.
Словно мальков полосатые стаи,
Вьются автобусы, перелетая…
Люди, собаки… Песни, гулянье…
Лесть, поцелуи, радость, мельканье…
Вот он, аквариум дня… Весь просвечен,
Солнцем прохвачен, оправдан и вечен.
Край светозарный эпической славы!
Знаешь ты все его свойства и нравы.
Счастье узнал ты и, пусть оно зыбко,
Так же, как все, ты – беспечная рыбка.
Места здесь нет ни насильям, ни кражам…
Что ж так томит наваждением вражьим?
Что-то здесь темное ходит незримо…
Призрак ли, вставший из черного дыма,
Черный ли ворон, черный ли ворог,
Черный ли дьявол, всадник и морок?
Ах, убежать, унести бы не худо
Мне одинокую душу отсюда!
– О, мой Создатель! Неужто найдем
То же и в царствии вечном Твоем?
НОЧЬ В САНИБЕ
Давила тьма… Но вот луна, воспрянув,
Перевали