ОЧЕРК
ЮГО-ОСЕТИЯ
С юга на север или обратно эту страну можно верхом проехать за день, с востока на запад или обратно – за три дня.
Громадные заставы ее гор в веках обросли тенистой чинарой, сосной, кизилом, яблоней, грушею. Греются на них змеи тропинок. Змеи протянули свои мудрые головы в чаще лесов к влаге источников.
Пологие места на склонах светлы и радостны – выкорчеван на них лес, колосится медный ячмень, подслеповатыми глазами смотрят сложенные из цельных бревен избы.
Мало сейчас в Юго-Осетии старых, хмурых от времени изб. Все новые, и еще пахнут лесом свежие сочащиеся бревна.
На выходах из ущелий приземистыми черепахами стоят многоглазые замки. Теперь к их стенам мирно приникли пахучие буйволятники, взбегают на камни юркие ящерицы, вьется янтарный виноград.
На севере, как многоверстный болт, замкнул ущелье безлюдный хребет. Ни деревца на нем. Чахлая трава, голые скалы и громадные каменные осыпи, похожие на ноги. Точно громадный человек тяжело перегнулся через кряж, чтобы зачерпнуть в матару живой воды из родных котловин севера.
Перегнулся и – умер он, что ли! – стоит и стоит, недвижны каменные ноги его, уперлись в медное дно ущелья.
Сторонясь недвижных осыпей, осторожно разматывается нить тропинки – ведет на перевал, за которым Осетия Северная – Нар, Зарамаг, Алагир.
Нищенствовала Юго-Осетия: даже после «освобождения» крестьян оставались князья владельцами земли – изменилась форма отношений, сущность была та же – крепостническая. Платили помещикам за разрешение выжечь лес на пологом склоне ущелья, платили и с урожая, взлелеянного на пахотном участке, сделанном кровью сердца.
Из года в год все реже и реже отыскивались незанятые пологие склоны, из года в год новые и новые партии переселенцев уходили за Куру – в Гуджаретию или в Кахетию – на Алазань, чтобы спасти свои души ценой новой, еще горшей кабалы.
Попробовало крестьянство свои силы в 1905 году. Движение с одинаковой силой охватило грузинских и осетинских крестьян, провозгласивших:
– Ертоба! – Единение! Для совместной борьбы с угнетателями.
Крестьянские цители разми (красные сотни) вступали в бои с помещичьими черными, уничтожали их и вместе господство сиятельных Мачабели, Амилахвари, Эристовых. Их изгнали из поместий – земля вернулась к единственным полноправным владельцам.
Революционную власть осуществляли атиставы и асиставы – революционные десятские и сотские…
Сколько из них сгнило в тюрьмах Тифлиса и Гори, сколько хриплой кровью легких выхаркали свою жизнь в «синей» Сибири, – плясала реакция на омертвелых пространствах империи!
1917-1920
Одежда в Юго-Осетии – лохмотья, утварь – хлам. Бревна, сложенные в жилища, свежо пахнут лесом, каплет из них ароматный сок.
В ином почерневшем нутре хижины сморщенный, почерневший в годах столб подпирает закопченный потолок. Столб тронут огнем – видно, что хозяева старались скрыть следы огня: стругали стволы, счищали обуглившиеся в пламени края. Огонь и рубанок не пожалели строгого осетинского орнамента, вырезанного на столбе дедом или прадедом хозяев, – орнамент лишен симметрии, нелепые, обезображенные куски.
Мы на высотах Юго-Осетии. Внизу растянулась уютная долина. В километре от нас долина замыкается мрачным ущельем Эгро. Крутые многоверстные склоны его густо поросли лесом, и к самой вершине хребта взлетела стройная горская башня. Никто не знает, кто построил ее в таком нелепом месте – в стороне от человеческих дорог, на крутосклонах, какие ни запахать, ни засеять. Никто не знает, какой мрачный одиночка засел в ней, что берег он там – жизнь или любовь.
Вчера мы в компании красных партизан пытались пробраться в башню, которая приютила их в 1920 году. Мы спустились на дно ущелья, в ручей, скалистые берега которого и островки по-первобытному густо заросли мощными лопухами и папоротником, каменное русло которого завалено скользкими стволами деревьев. Впустую цокали копыта наших коней на кремнистых ступенях русла – мы искали выхода на другой берег, на кот