Весь мир – мой храм.
Коста Хетагуров
«Леонардо да Винчи осетинского народа», как называли Коста современники, оставил глубокий след в искусстве и культуре Осетии. Кроме того, невозможно переоценить его роль в формировании самосознания осетин. Это он пел колыбельную осетинской классической поэзии, прозе, драматургии, публицистике, этнографии, живописи, а затем пестовал, ровно младенцев, щедро вскармливая питательным соком своей души.
Жизнь строила козни, но говорить об этом применительно к Коста, вместившему в своем сердце скорбь всей Осетии, просто невежливо. Он всегда был в гуще событий, порой являя собой последнюю надежду для обездоленных горцев. Поэзия Коста, собственно, исполнена жалоб отчаявшихся людей. А для тех бед, которые не уместились в стихах, он держал распахнутыми настежь хранилища прозы и публицистики. Именно стихи Коста втолкнули нас в это хранилище, где кроме хлеба пахнет потом и слезами. Мы, как вкопанные, застыли перед картинами, с которых глядят двое из пяти малышей, чудом уцелевшие от голодной смерти и зарабатывающие на пропитание дроблением камня в Дарьяльском ущелье. А мать пяти сирот в облике скорбящего ангела по-прежнему оплакивает судьбу Ирыстона1, бродит по дворам босиком, что Святая Равноапостольная Нина, и слабым голосом взывает о помощи.
Коста был на виду, и простым смертным не казалась жизнь такой уж безысходной от мысли, что есть кому пожаловаться на любого обидчика, хотя у самого Коста в доме – хоть шаром кати. Но, может быть, талант его был таким огромным, что подмял под себя земную сущность, напрочь лишив поэта элементарной практичности. Или, может, сила художественного слова, вознесла на такую высоту, откуда человеческие устремления виделись смешными и никчемными.
Мы знаем немало художников, чье творчество зиждется на традициях Эпохи Возрождения. Немудрено, живопись Возрождения, начиная с Джотто и Мазаччо и заканчивая Босхом, Брейгелем и Лукасом Кранахом Старшим – великая школа для любого живописца. Однако есть и такие художники, которые учатся у самой жизни. Нельзя утверждать, что Коста не опирался на опыт мастеров, творивших в Риме, Флоренции или Пизе. Не зря же он учился в Петербургской Академии Художеств. Речь о другом. Народ, столетиями балансирующий на острие ножа, не может оставить потомкам традиций живописи. Мы не говорим о поэзии, архитектуре или музыке, являющихся для ведущих перманентную войну с врагом сакральным оружием самозащиты. Но живопись требует мирных условий для осмысления пережитого, для творческого акта, чего, к сожалению, не всегда хватало осетинскому, да и другим кавказским народам. Может быть, поэтому живопись Коста кажется немного наивной и непритязательной. Впрочем, он рисовал только то, что видел, и приукрасить свои картины мог разве что синевой неба да солнечными лучами, которые ослепляют поутру путников на Кавказе.
Картина «Перевал Зикара» написана маслом. Скомпонована она идеально: с двух сторон нависают скалы, покрытые снегом. Вдали, там, где Зикара разинул пасть, виден кусочек дымчато-синего неба. Картина словно предупреждает – путник, гляд