11 августа 2008 года. Утро. Сегодня нам впервые разрешили выйти из школьного бункера. Первое, что бросилось в глаза – огромное количество мусора: кирпичной крошки, кусков штукатурки и бетона, разбитых стекол, щепок, каких-то полуобгоревших бумаг, непонятного и непонятно откуда взявшегося тряпья и срезанных осколками и шальными пулями еще живых, не увядших веток. Хаос и разруха… И среди всего этого хаоса – щенок.
Донельзя грязный; надо полагать, когда-то он был белым. У щенка полностью нарушена координация. Он, словно дергаемая за нитки нелепая тряпичная кукла, бредет, не разбирая дороги. Первым моим побуждением было его покормить. Каково же было удивление, когда он отказался от предложенного ему кусочка хлеба, а потом и от воды. Он упорно продолжал куда-то идти. Не разбирая дороги, натыкаясь на предметы, стены, чьи-то ноги. Только чудом на него никто не наступил. Щенок пытался попасть внутрь бункера, в котором к этому времени уже никого не было. Его неуемное стремление спрятаться под землю привлекло не только мое внимание. Мы не сразу поняли, что щенок ничего не видит. Что он ослеп.
Всю дорогу от Цхинвала до столицы Северной Осетии я думала о нем и о том, что могло с ним произойти. И только во Владикавказе я поймала себя на мысли, что мало чем отличаюсь от того щенка, – я тоже «бреду», не зная куда, и практически не в силах думать о чем-либо рационально и связно. Три дня войны сделали инвалидом безымянного щенка и превратили в полуживое существо мой родной город. Мой Цхинвал.
Всего три дня перевернули всю нашу жизнь.
Для тех, кто пережил этот ад, наш город уже никогда не станет прежним.
В том, что ослепший щенок был в моих воспоминаниях безымянным, присутствовала раздражающая меня неправильность. Подумав, я мысленно назвала потерявшего свое детство и зрение щенка «Цхинвалом». Вряд ли он когда-нибудь об этом узнает, но мне почему-то стало легче.
Я стала свидетельницей двух войн, развязанных Грузией против Южной Осетии. Против моей Родины. В 90–е я мало что понимала в происходящем. И в самом деле, что может понимать в методичном геноциде своего народа перепуганная школьница? Но обеспокоенность родителей передавалась нам, детям. Постоянные обстрелы, бессонные ночи, страх перед завтрашним днем стали нашими постоянными спутниками. Слезы, потери, страдания людей. Женщины в черных платках. Хмурые лица мужчин. И непрерывные похороны кого-то из друзей или знакомых.
Детство закончилось как-то сразу.
Восстановить произошедшее в памяти очень сложно, вспоминаются лишь яркие, но абсолютно не связанные друг с другом обрывки. Врачи называют такое состояние памяти посттравматическим синдромом. Говорят, что так разум защищается от сумасшествия.
Не знаю.
И от того, что запомнилось, впору сойти с ума.
Вспоминать больно. Мучительно больно. Но теперь это моя работа. Работа историка.
Интенсивные артиллерийские обстрелы пришлись на конец учебного года. Школы закрылись. Мой аттестат зрелости забирал из школы отец. Забирал под обстрелом. У моего поколения не было последнего звонка, не было выпускного бала. Знаю, что это глупо, но с тех пор не люблю посещать эти праздники. Одно упоминание о них причиняет боль. Когда приглашают, меня охватывает паника. Не знаю – смогу ли когда-нибудь это преодолеть.
В начале 90–х долгожданный мир воцарился в Южной Осетии после подписания Дагомысских соглашений. В зону конфликта ввели миротворческие силы, и это гарантировало безопасность как грузинскому, так и осетинскому нас