ИЗ ЦИКЛА «ВРЕМЯ И ВЕЧНОСТЬ»
1
Он сказал им если вам понравился мой конь, возможно, я отдам его. И кинул левой рукой край уздечки одному из них. Пока тот ловил, правой он всадил ему пулю в лоб из нагана, убил наповал.
В тот день Хаджи-Мурат отъехал на коне от своего села Зилга по краю кукурузного поля со стороны ингушского села Даллакова, откуда постоянно предпринимались набеги.
Когда-то в горах, в древне-аланском ущелье, было пять сел, и одно из них – Даллагкау, что означало нижнее село. Осетины оттуда ушли, но потом туда сбегались абреки, перемешивались с вайнахами, и это уже были другие люди.
Они тоже однажды покинули то ущелье, Джейрах, чтобы всем селом уйти на плоскость. Ушли вместе с названием села, измененным на свой лад.
И теперь на кукурузных полях Зилги то и дело обнаруживала себя засада из Даллакова и других близлежащих сел с той стороны.
Засада для зилгинцев дело обычное, и Хаджи-Мурат ожидал, что там несколько человек. Но на этот раз оказалось двое. Наставили ружья, заставили поднять руки. Кричат – лошадь давай!
Убив одного, он, соблюдая кавказский этикет, не тронул второго.
А тот, как только увидел друга мертвым, завопил, сваливая все на него, безгласного: «Ей-бог, мой не виноват, он мне сказал!», – после чего Хаджи-Мурат вынес ему убийственный приговор:
– Ты предал своего товарища!
И сделал рукой знак погрузить мертвеца на его же коня и отвезти туда, откуда они пришли – в Даллаково.
Сам же поскакал в Зилгу.
Дома он переоделся, надел бешмет из домотканого беленого сукна, на пояс под ним прицепил гранату, протянул петлю от чеки в ложный карман с тем, чтобы в любой момент мгновенным и точным движением продеть в эту петлю палец.
Другого оружия с собой не взял и отправился в Даллаково, потому что покойника должны были похоронить до сегодняшнего заката.
В селе, сориентировавшись, где похороны, он сошел с коня и продолжил путь пешком. Перед домом привязал коня к дереву и вошел во двор, заполненный людьми.
Увидев ряд сидевших старейшин, он выделил верховного по самой большой седой бороде, и направился к нему по центру, обогнув покойника.
Подойдя, он соблюдал этикет, который хорошо знал от самих ингушей по службе в Дикой дивизии. И Коран знал, и все ингушские законы тоже знал.
Слегка склонив голову, он выразил на их языке сожаление по поводу смерти человека. Тени сомнения не было у старейшины, принимавшего соболезнование.
И тут Хаджи-Мурат встретился глазами с тем, кого отпустил накануне. Тот стоял за спиной старейшины и смотрел на него в упор.
Хаджи-Мурат знал, что пока он говорит, никто не посмеет его прервать в соответствии с кавказскими традициями.
Палец замер и приготовился к последнему бою, когда все здесь взлетит вместе с двором, собравшимися и их покойником, со старейшинами, сидевшими полукругом, и трусливым гяуром из засады, который предал своего разбойного товарища.
Тот уже наклонился над ухом старейшины, чтобы нашептать на врага, отпустившего его с поля боя невредимым, но боялся это сделать раньше, чем Хаджи-Мурат закончит свое соболезнование.
И когда, проговорив традиционное, он уже разворачивался всем корпусом, чтобы уйти, разбойник не сдержался и почти выкрикнул в ухо старейшине:
– Это он убил его!
И все, кто был во дворе, резко повернули к нему головы…
2
Хаджи-Мурат замер, и сознание перенесло его в другой конец земли, в Мексику, где так же точно палец ожидал неслышной команды, а напротив полукругом были те, кто пришли за конями хозяина, и Хаджи-Мурат, его табунщик, стоял, ожидая начала их действий.
Только тогда никакой гранаты не было, а палец ждал прикосновения к курку винчестера и готовился быть самым быстрым и ловким на свете, чтобы первым спустить курок и молниеносно разметать противников, которых было слишком много.
В тот раз все обошлось, там семеро на одного не нападали.
В данный момент решающим для Хаджи-Мурата было, осудит ли старейшина подлую привычку нападать из-за угла или из засады, чтобы отнять, украсть.
От взгляда старейшины на эти истины зависела сейчас его жизнь и жизнь всех, кто здесь находился, даже спокойствие души покойника.
Конь для Хаджи-Мурата был священным понятием, он словно родился с конем, без него чу