ПОВЕСТЬ
АНДРЕЙ
В Венеции льет дождь, когда я выхожу на площадь перед вокзалом Санта Лючия. Сквозь светящуюся серую пелену дождя нежные краски фасадов палаццо вдоль Большого канала кажутся еще мягче. Улыбаюсь кинувшемуся ко мне продавцу зонтов – но, синьор! – и иду пешком через мост на остановку речных трамвайчиков.
Сегодня на конференции в Милане, куда я прилетел два дня назад, что-то сорвалось из-за забастовки экскурсоводов, и я сразу решил уехать в Венецию. Сказать, что это мой любимый город – это точно не сказать ничего. Я не могу объяснить себе магию притяжения этой части Вселенной. Город, с которым я сливаюсь полностью. Похожее чувство бывает в горах, на Кавказе, но там я точно знаю, что это необъяснимо прекрасная, но Земля. А Венеция – она, наверное, пришла к нам из другого мира, а может быть, существует во всех мирах одновременно…
Иду под дождем в кафе на площади Сан-Марко, любуюсь его старинным интерьером, заказываю кофе. Площадь, как всегда, полна народу…
Я могу смотреть на толпу часами – слушать обрывки смеха, ловить оттенки самых разных чувств на лицах, придумывать судьбы, характеры и снова чувствовать себя невидимкой, которой принадлежит весь мир. Пожалуй, дома, в Москве, да и в России тоже, невидимкой мне уже не бывать. Так случилось, именно поэтому теперь мне время от времени необходимо брать тайм-аут, так что приглашение в Милан пришло как раз вовремя.
Мне надо побыть одному, решить что-то важное, что-то, касающееся нового сценария, нового фильма, но не только это. У меня в сумке лежат книжки Джульетто Кьезы – «Прощай, Россия» и «Русская рулетка», которые давно хотел прочитать и вот купил в Милане, в аэропорту. Читал две ночи и сразу после этого пошел на первую электричку в Венецию. Это честные книги, в них нет практически ничего, о чем бы я не знал, не думал раньше, но почему-то для меня невозможно даже просто повторить вслух эти два слова – «Прощай, Россия».
Для Кьезы это страна, которую он хорошо знает, которой он занимается профессионально, возможно, даже относится с симпатией, и все… Для меня это – Родина, невозможно согласиться с тем, что она исчезнет, и даже просто с тем, что перестанет звучать ее имя – Россия…
Помню, где-то лет в восемь я впервые плыл на теплоходе от Москвы до Кижей, и эти широкие реки, тихие озера, сосновые леса по берегам, великие православные монастыри, сами названия – Углич, Вологда, Ладога, Онега – все это как-то вдруг сложилось в одно слово – родина. Однажды над Волгой, по которой мы плыли, от берега до берега повисла огромная двойная радуга, и наш теплоход медленно вплывал прямо в нее. И я, стоя на палубе, сказал игрушечному бабуину, с которым никогда не разлучался: – Смотри, Банан, это наша родина…
Студенческие практики у меня были во Владимире, Суздале, я часто ездил на электричках туда и обратно в Москву. Садился напротив счастливых бабушек, удачно отоварившихся в Москве, в каких-то плюшевых жакетах, в клетчатых платках, устало жующих столичные булочки. И каждая должна была сказать – да ты не голодный ли, сынок? А то бери булочку, сыночек, когда еще мамка тебя накормит! И тут же охотно рассказывали про свою нехитрую жизнь – и муж пил, а бывало, и бил, и сын уехал двадцать лет назад, да так и не вернулся… А пахали как, сынок! А в войну-то! А пели-то как, а плясали! Теперь уж так не спляшут… А все же счастливыми были, сынок, ты не поверишь, какими счастливыми…
И, задумавшись, смотрели на пролетавшие мимо столбы, и в глубине простодушных синих глаз тонула та же грусть, что и в глубине холодных русских рек.
Вот эти бабушки и есть моя родина. Как и старик, с которым я познакомился в больнице, куда мы с дедом попали незадолго до его смерти. Деду стало плохо неожиданно, врач скорой помощи оказался совершенно бестолковым, нести со мной носилки вниз ни водитель, н