К 160-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ИНАЛА КАНУКОВА
Вышел я в дорогу раннею зарею…
И.Д. Кануков. «Вышел я в дорогу…»
Путь тяжел и угрюм...
И.Д. Кануков. «Усталому путнику».
И.Д. Кануков – один из первых в славной плеяде горских просветителей Осетии и Северного Кавказа. Имя его известно всем; его прозу знают многие; поэзия его знакома немногим. В соответствии с этим положением и построен наш маленький трактат.
I. ПРОЛЕГОМЕНЫ
1. Алдар в пролетарской критике.
«Далеко не сразу определилась точка зрения на него как на писателя-демократа, гуманиста и просветителя».1 Возможно, эти слова З.Н. Суменовой, которой принадлежит главная заслуга в изучении, систематизации и публикации сочинений Канукова, в большей степени характеризуют литературную критику советской эпохи, нежели собственно Инала Канукова и его литературное творчество.
Так, регулярно отмечались в творчестве и мировоззрении писателя некие противоречия, которые, как надо понимать, делают его литературное наследие несколько менее ценным, чем хотелось бы этому литературоведению. Критики высказывались, строго говоря, в том смысле, что Канукова как писателя отличает знание добра и зла при незнании путей борьбы за добро; что Кануков признает высшую ценность свободы, но не знает, как ее добыть и какой она должна быть; что свобода в его понимании абстрактна, а его мировоззрение ограничено; что у Канукова при безусловно истинном пафосе наблюдается полное отсутствие положительной программы действия.2
Возможно, это так; но несомненно, что советская (и не только) критика часто предъявляет к художнику такого рода требования, какие обычно представители правящей партии предъявляют к лидерам оппозиции. Кто же из писателей когда-либо знал, как бороться против зла и как добыть свободу? Этого не знали ни Толстой, ни Коста, ни даже Маяковский. Писатель не обязан знать ответы, с него достаточно знания «проклятых вопросов». Знание ответов не имеет никакого отношения ни к литературе, ни к литературной критике.
Разве мировоззрение может быть неограниченным? Что это такое – неограниченное мировоззрение? Всякому знанию есть граница, предел; ничем не ограничено только абсолютное незнание; зрение всегда чем-либо ограничено, а безгранична только слепота.
В идеологической критике просвещенных потомков всегда есть нечто сомнительное (хотя, конечно, есть своя законность и в том, что литературную историю тоже пишут победители). Защищая В.А. Жуковского от декабристов, Пушкин писал К.Ф. Рылееву: «Зачем кусать нам груди кормилицы нашей? Потому что зубки прорезались? (…) Ох, уж эта мне республика словесности! – за что казнит; за что венчает?»3
Нашим сомнительным преимуществом перед Кануковым (и другими просветителями «дворянской» или «алдарской» волны) было – наше марксистское причащение. Для идеологии советской критики и литературоведения он был тем, чем Вергилий был для идеи «Божественной комедии» – язычником, навсегда лишенным «царства небесного» – именно в силу его «алдарства».4
Очевидно, такие абстрактные характеристики делают Канукова гораздо более абстрактным, чем даже свобода в его понимании. Если литературная история типизирует и писателей, то можно представить, какой абстракцией становятся для нее уже литературные образы и идеи – абстракции этих писателей.
Кануков в целом верно квалифицируется как писатель дворянско-либерального направления, – но таким образом, что в этом видится не столько Кануков, сколько нежелание советской критики простить ему его происхождение.
2. Жизненный пут