ГЛАВЫ ИЗ РОМАНА
ДРУГ НАШЕЙ СЕМЬИ
По дороге я вспомнила свой первый визит к нему, тогда я еле переводила дыхание: у него была тетрадь с моими стихами. Для компетентного литературного вердикта отец рекомендовал какого-то профессора, но, едва заметив его на почтительном отдалении, я тотчас же передумала к нему обращаться, сейчас же представив, как он будет вымучивать общие фразы типа: «Это так свежо и интересно, вот только ту фразу отпилить здесь, а эту прикрепить туда…». Тут я вспомнила его, Мусарби Срукова, у которого пару раз оказалась на лекциях (вольнослушателем); одну из них он начал с прелестных, никому не известных стихов, которые увидел в газете и выучил по дороге. Мое впечатление дополнили рассказы студентов о том, что он мог пролонгировать это занятие на два академических часа с переменой в придачу и делал это так, что аудитория забывала, зачем пришла. Он экспромтом заменял любых преподавателей, начиная с лингвистов, кончая «зарубежниками».
Поднимаясь по бесконечной лестнице, я называла себя несчастной графоманкой и неудачницей, а оказавшись перед высокой входной дверью, совершила над собой героическое усилие, чтобы не развернуться назад. Я пожалела, что пришла, – он был почти пьян. «Заходи, – проговорил он и пристально взглянул на меня, но внезапно его красные глаза заблестели слезами. – Подумать только, одно лицо! Если бы у Теун была дочь, вряд ли большее сходство было возможно». Он пристально и оценивающе разглядывал меня. Кажется, я покраснела. «Впрочем, не совсем Теун: в тебе нет ее хрупкости… Теун, которая лет пять интенсивно занималась плаванием… или бегом. Это так?» Я кивнула: надо же, прямо в яблочко. Он казался очень гордым от собственной проницательности. «Мы ведь учились с ней на одном курсе в МГУ и были друзьями». В просторной, по-холостяцки неряшливой комнате он усадил меня за стол, сам сел напротив и молчал довольно долго. Пауза стала тяготить, и я приготовилась припомнить какое-то забытое дело, как он спросил:: «Чаю хочешь?» Я согласилась. Вскоре он принес два остывших стакана. Мы молча выпили. Мне все казалось, что он вот-вот уснет. Тут он вспомнил о рукописи и принес ее. «Тебе нравится заниматься этим?» – спросил он меня, глядя прямо в глаза, и, не дожидаясь, сам же ответил: «Нравится».
– Откуда вы знаете?
– Я увидел это здесь. – Он полистал страницы и куда-то ткнул пальцем.
– Не здесь, и не здесь. Но здесь – возможно.
Он неопределенно покрутил рукой: «Что ж, жаль».
– Жаль чего?
– Жаль, что тебе это нравится…
Он увидел мое лицо: «Не обижайся, ты же видишь… Я порой не в форме. Ты извини».
Я сказала, что пойду, но он запротестовал и заявил, что хочет со мной поближе познакомиться. Не спрашивая, он закурил, и вскоре мы оказались в эпицентре едкого дыма дешевых сигарет. Он пустился в воспоминания и, я вскоре поняла причину его успеха: он был прекрасным импровизатором (плюс к этому феноменальная память и хорошее литературное чутье – это как минимум). Правда, он периодически воспарялся в патетических порывах, – была в нем такая старорежимная черта. Но она его не портила. Его монолог касался забавных случаев университетской жизни. Мы плыли в сизом дыму, и я позволила оторвать себя от конкретного пространства и времени, очутившись в головокружительном каскаде уморительных историй, в которых процент истины, в строгом смысле слова, вряд ли дотягивал до десяти. «Неплохое чувство юмора для «папика», – подумала я про себя, ощущая абсолютную непринужденность. Он прекрасно видел, что я не верю его россказням, но это ни на миг не поколебало артистического запала. Порой я, не сдерживаясь, хохотала до слез.
Внезапно он посерьезнел и без паузы продолжил, – уже по моему поводу: «А теперь слушай: отговаривать