Все племя Адамово – тело одно,
Из праха единого сотворено.
Коль тела одна только ранена часть,
То телу всему в трепетание впасть.
Над горем людским ты не плакал вовек,
Так скажут ли люди, что ты человек?
Саади
Когда в городе поселяется страх, город становится каким-то чужим. Свой и не свой. И люди тоже и свои, и не свои. Не поймёшь, кто враг, а кто друг. Это ведь гражданская война. Самая подлая из войн.
Мирный день стонет, когда его прошивают автоматными очередями. Сразу, даже в полдень, словно наступают сумерки. Вы слышали автоматные очереди в городе? Слышали, каким эхом отдаются выстрелы в кварталах? Это не эхо. Это стоны мирного дня. Через раны дня вытекает спокойствие, день сдувается и сморщивается, как проколотый жёлтый шарик. День нехотя становится серым, хотя солнце продолжает светить. Сразу за спокойствием уходят и смех, и веселье. Они тоже покидают то пространство, где звучат выстрелы. Они уходят молча, обреченно, с обидой. Ведь ими пренебрегли. С их уходом освобождается место. В это освободившееся место проворненько вселяется страх. Жуткий страх. Злой страх. Он надолго поселяется в моём, когда-то весёлом, городе.
В городе, откуда ни возьмись, появляются люди, которым нравится, когда в городе поселяется страх. Им радостно, когда людям становится страшно.
И странное дело, в мирные, спокойные дни этих людей не замечаешь. Они ходят рядом с тобой, но их не видно. Нет того самого страха, который их проявляет. Хотя изредка можно почувствовать мрачный холодок их дыхания, когда они случайно оказываются рядом с тобой. Но они не зримы.
А как только в городе появляется страх, они, эти самые люди, тут как тут, готовые преданно служить ему, страху. Они любят войны, особенно гражданские войны. Во время этих войн они с радостью срывают с себя маски приличия и обнажают свои истинные лица. Мрачные лица. Злые лица с акульими глазами из грязного стекла.
Они любят объединяться в своры. Гражданская война – это, как известно, безвластие, беспредел, беззаконие. Отныне законы устанавливают они, эти самые своры, слуги страха.
Страх поселился в моём городе, в городе Шаирабаде.
Это было в конце холодного декабря. Низкое небо было покрыто темными тучами, и, казалось, до туч можно дотронуться рукой. Воздух был сплющенным и густым. Воздух был прострелен.
Это был первый день гражданской войны в городе среди гор. Было необычно видеть ревущие бронетранспортёры, снующие по улицам города. Пахло порохом и недогоревшей соляркой. Голые деревья и злые БМП придавали городу мрачный вид. Кто с кем воевал – невозможно было разобрать. Небольшие группы людей с красными и белыми повязками на предплечьях носились по городу, стреляя друг в друга. Крики, стоны и причитания. Плакали и женщины, и мужчины возле убитых родственников.
Какая-то группа, с красными повязками на руках, силой тащила безоружного, немолодого уже мужчину к стене детского сада «Солнышко». Мужчина сопротивлялся и слезами в голосе кричал:
– Да не виноват я. Я простой учитель, отпустите меня.
Никто даже не пытался услышать его. Люди просто обезумели. Учителя поставили к стенке и, отступя на несколько шагов назад, выстрелили очередью по нему. Бедный учитель выставил ладони вперёд, будто защищаясь от пуль, но тут же откинувшись назад, упал у стены. От стены отлетела штукатурка, появились серые выбоины от пуль. Учителя расстреляли, потому что у него был «горский» говор. О, времена…
Я почувствовал сильный приступ тошноты.
– Эй, ты, длинный, отведи в сторону и пусти в расход эту сволочь, – крикнул мне один и