К 70-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
В воскресенье я проснулся от злобного, исступленного лая нашего волкодава Джуди и едва успел подумать о том, кого это принесло в такую рань, как услышал стук в окно. В первую минуту я решил, что мне это показалось, и приподнялся в постели, прислушиваясь. Но стук повторился, не робкий, приглушенный стук, а громкий, настойчивый, как если бы стучавший был уверен, что весть, которую он принес, дает ему право стучать так громко. Из спальни торопливо выбежала мама, на ходу поправляя растрепавшиеся волосы. Полы ее светлого халата развевались в полумраке комнаты, точно крылья испуганной птицы. Звякнула цепочка, заскрежетал отодвигаемый засов, после чего входная дверь пискнула, словно придавленная мышь (отец давно собирался смазать заржавевшие петли, но всякий раз ссылался на занятость), и до меня донеслись голоса. Один – резкий, встревоженный, он принадлежал матери – все что-то пытался выяснить, другой – хриплый, незнакомый мне – отвечал неторопливо и, казалось, с усилием. Лай собаки не давал возможности разобрать слов, но я слышал, как мама вскрикнула: «Боже мой!» и вновь промелькнула мимо меня в спальню, смахнув что-то с туалетного столика на пол. Со звоном разбилось стекло, и в нос мне ударил густой и острый запах одеколона. В тот же миг предчувствие какой-то беды охватило меня.
– Что случилось? – В моем голосе прозвучала дрожь.
За окном Джуди продолжал захлебываться лаем. Я вспомнил, что он, не переставая, выл всю ночь. Началось это ленивым, беспорядочным лаем, который в какой-то момент перешел в завывание и потом уже все время так и заканчивался – протяжным, леденящим душу воем. Послушать со стороны, так словно бы кто-то умудрялся ловить на лету собачий лай и вытягивать из него вой, как пряха вытягивает из шерсти нить. Вначале нить воя тут же обрывалась, словно тот, кто сучил ее, все никак не мог приспособиться к своей работе, потом отрезки ее стали удлиняться, и тогда нить становилась то тонкой, как паутина, то толстой, как бечева: вой переходил с более низкой ноты на более высокую, и опять – с более высокой на более низкую. «Ну и колыбельную затеял этот псина!» – возмущенно сказал отец, поднимаясь с постели. Я поспешил вслед за ним в сад, но когда увидел Джуди, мне показалось, что он здесь ни при чем. Вой и собака словно бы не имели между собой ничего общего, вой был сам по себе, как и собака была сама по себе, разве что она меньше нашего дивилась тому, откуда берется воющий звук. Но тут отец поднял с земли прут и со свистом опустил его на спину собаке. Вой сразу же смолк, а Джуди, громыхая цепью, скрылся в будке. Отец назвал его мерзавцем и пригрозил задать еще не такую трепку, если он сию же минуту не замолчит. Но только мы ушли, как наступившую тишину вновь прорезал леденящий вой. «Это к несчастью», – сказал тогда отец…
– Что случилось? – В моем голосе все еще звучала дрожь. Из-за дверей спальни доносились голоса родителей. Мне показалось, что разговор идет о чьей-то смерти. – Кто-нибудь умер? – выкрикнул я.
Сидя на кровати, полураздетый, я чувствовал, как мной овладевает страх.
Едва вошла мама, я сразу же заметил в ней перемену. Выражение лица ее теперь было скорбным, движения – неторопливыми, даже медлительными. Она остановилась у окна и, неподвижным взглядом уставившись на улицу, сказала, почти прошептала:
– Старушка Гоша скончалась.
– Гоша? – переспросил я.
Мать перешла от окна к туалетному столику и, опустившись на колени, стала собирать осколки разбитого флакона. Потом поднялась, держа их на ладони.
– Дай бог, конечно, каждому столько прожить, – сказала мама, – и все же мне ее жаль.
– Я вчера еще говорил, – сказал отец, появляясь в дверях спальни, –