ЭССЕ
ПЕРЕВОД С ЛИТОВСКОГО ТАМАРЫ ПЕРУНОВОЙ И ГЕОРГИЯ ЕФРЕМОВА
Никогда не забуду выступление Назыма Хикмета на одном представительном писательском собрании. Это было самое краткое и в то же время самое яркое выступление вечера. На трибуну взошел рыжеволосый смуглый человек с явно изможденным, но приятным лицом и сказал:
– Я – революционер. Потом уже турок. И в последнюю очередь – поэт.
И больше ничего. И сошел с трибуны. Это была исчерпывающая характеристика поэта – общественная, национальная, профессиональная. Его слова запомнились мне, хотя это были обыкновенные слова. Однако, сгруппированные в определенном порядке и произнесенные в нужное время в нужном месте, они приобрели особый смысл. Эти слова прозвучали как формулировка, как программа, как кредо. Это был результат долгих раздумий ( тюремной одиночке!), всей долгой, сложной, романтически бурной, осмысленной жизни и большого опыта. На языке настолько лаконичных форм в наше время ведется диалог с электронной машиной, которая на вопрос любой сложности дает прокомментированный ответ. Поэт заговорил на программном языке нашего времени. Прокомментировать программную формулу должен был зал, выполняющий функции счетной машины. Слово было лаконичным, а впечатление – ошеломляющим… Я сегодня вновь вспомнил о Хикмете. Мир стремительно катится в неизвестность. Старые понятия вновь возвращаются на прежние места и чувствуют себя весьма неплохо. Удар, который когда-то обрушился на них, оказывается, не был нокаутирующим. Особенно быстро обрели равновесие хамелеоны из породы иезуитов. Эти мастера приспособленчества, специалисты по части социальной мимикрии, прибирают к рукам все, что только могут. Приспособленцы – наипервейшая замена истинным знаменосцам. Суррогат неподдельности. Поэтому они были нужны во все времена, во все времена доминировали. Перехватив, присвоив знамя, они несут его «до конца». Как они несут знамя – это уже другой вопрос. Но несут. Мне думается, что в переломные времена «порядок слов» начинает как бы распадаться: что устарело – вновь становится модно, все новое – архаично. Цвета понемногу меняются. У национального дальтонизма – большого и малого, крупного и мелкого, явного и завуалированного, легального и подпольного – цель одна: перегрызть другому горло. Моему поколению довелось пережить один такой спектакль. Видимо, он был не последним…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Поняв, что враждовать со мной не след,
Змея любезно прошипела:
«Нет!»
Кто вразумил ее? Наверняка –
Рогатину зажавшая рука.
Змея, любезно прошипев: – О, да! –
Пропала, как за облаком звезда.
А я, так просто отведя беду,
С корявой палкой
По лесу иду.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сервантес с гениальной прозорливостью смоделировал дуализм человеческой деятельности: рядом с безумно храброй, по-рыцарски благородной и невероятно высокой Идеей всегда едет рысцой трусливая, мелкая и практичная Глупость. Ее оруженосец Глупец готов тут же реализовать Идею. Потому что Идея никогда не реализовывает себя сама – на то она и идея. Это – ремесло трезвых реалистов. Может быть, так и надо: Глупец предлагает свои услуги, он любую Идею доводит до абсурда, любую Идею разрушает и таким образом расчищает дорогу будущей новой Идее. Получается, что исторический процесс сбалансирован. Кто-то сказал: у каждой идеи есть и своя собственная блоха. Довольно точное наблюдение. С этим нельзя не согласить