РАССКАЗ
Терзаюсь я душевной мукой. Не нахожу выхода. Не нахожу себе места. Осознание своей греховности вопиет, чтобы я решил эту проблему, а иначе душа заржавеет или сгниет.
Но что-то останавливает, что-то не дает идти и делать то, что надо. Так со мной происходит всегда. Всегда внутрь закрадется маленький бесенок и докажет таки, что мои терзания суть суета. Докажет, что никуда идти не надо. Что все это лишь пригрезилось, и нет на самом деле никаких душевных мук и страданий. Все я делаю правильно! Не везет только мне. Вот в чем секрет.
Ненадолго становится легче, а потом с новой силой повторяется прежнее, и к этому добавляется еще и осознание проявленного малодушия. Мерзко и горько становится от этого, и душа, пока лениво скрипя и всхлипывая, начинает там внутри занудно проклинать меня, лентяя.
Все! Решено! Нужно идти и исправлять ситуацию. Нужно подумать о душе. На время выбросить из головы мысли о том, что в холодильнике еще остался здоровенный кусок печеного мяса от вчерашнего ужина. Что бокал холодного вина ничем не повредит. Что нужно помыть машину и, вообще, давно пора ее сменить на нечто поновее. Не думать, что в моей постели лежит та, которую все время нашего знакомства я называл другом.
Стоп! Как же не думать? Как получилось, что она лежит в моей постели? Голая? Мой бывший друг вмиг превратился в любовницу – вот как это получилось.
Так, где брюки? Бежать, бежать, сукин сын! Бежать к Нему и, не смея сделать шаг от внешнего притвора, стоя с головой, опущенной ниже пояса, колотя себя в грудь, говорить: «помилуй меня, грешного». Где рубаха? Где бумажник и ключи от машины? Я так заржавел, душа моя так сгнила, что я не могу найти ничего в собственном доме.
Рубашка моя на бывшем друге. Это особо изощренный прием женщины. Примеряя мою рубашку, она без лишних слов, немо, сообщает, что ее доверие ко мне безгранично. Вчера за ужином она кормила меня. Аккуратно наманикюренными пальчиками брала куски и клала их мне в рот. С этого все началось. Теперь она спит в моей рубашке. Не думать. Бежать! Спасать душу. С ней, с душой, все очень плохо. Далась мне эта рубашка… пусть себе спит. Но где бумажник и ключи? Не пойму. Ну и шут с ними. Господь не хочет, чтобы я ехал к нему на машине. Предостерегает меня. Идти пешком? У меня в кармане есть немного мелкой монеты. Хватит на метро. Да, поеду на метро. Пускай это не путь паломника, но все же более-менее скромный поступок. Зайду, и с ходу: «Помилуй меня грешного». Да, так и будет. Но как же я смог довести себя до такого состояния?
Одет, готов! Нужно ли сказать ей, что я ненадолго? Она проснется, увидит, что меня нет, и начнет звонить. Начнет меня искать в то время, когда я, весь погруженный в созерцание своей греховности, стоя у внешнего притвора, буду, роняя слезы, колотить себя в грудь. «Прости! Прости, грешен», – и тут ее звонок. В покаянной тишине Храма вдруг взорвется Фредди со своей «Зимней сказкой», а потом она: «Ты где?». О, ужас! Этот страшный вопрос. Зачем, зачем я это сделал? Зачем Ты покинул меня?
Все! Никаких звонков. Телефон отключить! Ей ничего не говорить. Я сам не знаю, надолго ли ухожу, на коротко ли… только Он все знает. Только у Него есть ответ.
Но телефон… Его нельзя отключать. В любую минуту позвонят и скажут, решился ли вопрос. Мне будут звонить, а телефон мой отключен. Я стою, голова моя низко склонена, мысли мои парят в вечности, я рядом с истиной, нужно лишь протянуть руку. И тут опять Фредди, взрываясь нервом, отразится в купольном своде: «So quiet and peaceful. Tranquil and blissful».
Да как же быть? Думать о душе, думать о сделке, о вкусном мясе в холодильнике? Оно бывает очень вкусным холодное. К тому же я еще не завтракал. Да какой, к лешему, завтрак? Забыть! Бежать! Плакать! Молить! Нет ничего, ровно как ничего не было. Нет ни друзей, точно так, как нет подруг, когда в душе мерзость запустения.
Она спит. О, как же было хорошо, когда она была мне другом. Я мог честно смотреть ей в глаза. А теперь? М