Пушкин не стеснялся использования известных в веках «чужих» сюжетов, даже фольклор других народов органично вводя в русское национальное сознание. Да и Шекспир не ставил самоцелью непременную оригинальность «свежевыпеченного» сюжета. Мировая литература (в том числе и драматургия) изначально строилась на универсальных, включенных в архаическую картину мира событийных схемах с проверенным временем набором действующих лиц. Эти сюжеты, мотивы и образы настолько выверены архетипически, что продолжают обильно плодоносить по сей день, питая ненасытные потребности королевы ХХ-ХХI вв. – массовой культуры.
Некоторые наиболее емкие образы, способные вбирать все новое и новое содержание («пустые формы», которые каждая эпоха наполняет своим содержанием, по А. Горнфельду) [Горнфельд 1922: 179-180] даже получили название вечных. Во времени и пространстве мировой культуры – бесконечное множество фабульных и смысловых «реинкарнаций» сюжетов-квинтэссенций жизненного опыта древнего человека, впервые познававшего мир и самое себя. А вот количественно их можно пересчитать на пальцах (культурный герой, побеждающий хаос; чудовище, регулярно принимающее жертву; герой или целый народ, наказанный богами за гордыню и пр.).
Еще меньше – субстанциональных идей, в одном символе, метафорическом образе заключающих смысл мира: мать и дитя; древо жизни (диалектика; ценностная вертикаль и пр.); мудрый старец; единство противоположностей (универсальная формула всего сущего); жизнетворная сила любви и пр.
Одна из самых универсальных, даже среди наиболее емких в символическом смысле идей, – это идея вечного возвращения. Истоки ее – в сознании homo sapiens: она стала фундаментом мироощущения и мировосприятия древнего человека задолго до того, как ему вообще понадобилась история (читай: память, линейное время, личная инициатива, опора на собственные силы). Прадейство древних мифов, совершенно естественно с определенной периодичностью (космические, природные циклы) повторяющееся, лежит в основе обрядов, идеологически объясняе