РАССКАЗ
Читать Леонид Борисович не очень любил, но он любил писать. Он писал с утра или после работы, а иногда и во время работы. Это было нечто среднее между дневниковыми записями неудавшегося поэта и праздными размышлениями человека, страдающего полным отсутствием литературного вкуса. Чукча не читатель, как говорилось в одном анекдоте.
К примеру, вчера у него было написано следующее:
«16.04. Температура плюс пятнадцать, облачность два балла, ветер западный, 0,5 метра в секунду. Приседаю голым на балконе.
В жизни бывает много событий. Одни считаются важными, другие – не очень, третьи – даже в расчет не ставятся. Для одних все события важны. Такие живут с ощущением собственной значимости и, как правило, мрут, как мухи: на войнах, в драках, в спорах, кто больше выпьет.
Другим никаких событий не надо. Такие живут себе тихо, мирно, и тоже, в конце концов, конечно, мрут, однако это случается гораздо позже забияк и алкоголиков.
Третьи просто живут и мрут, вот и все события.
Иногда события называют «так себе», что вполне их характеризует. А иногда их важно именуют «переломными моментами». Такие якобы решают судьбу человека. Еще есть моменты, которые называются также «переломными», однако в произношении к ним добавляется ярко негативная окраска, что справедливо, так как на деле такие моменты пускают эту самую судьбу человека псу под хвост. В судьбу НЕ ВЕРЮ!»
Здесь Леонид Борисович не врал. Он действительно не верил ни в судьбу, ни в переломные моменты, ни в собачьи хвосты. Это были, что называется, праздные размышления. Важность события для него была понятием перетекающим, текло оно, конечно, под уклон, – куда ж без этого? – но важность всегда оставалась важностью. И сегодня у Леонида Борисовича был важный день – Леонид Борисович переезжал.
Впрочем, делал это он в восьмой или в девятый раз за последние полгода, и важность сего дня сводилась к естественной и незатейливой мысли: «Наконец-то!». Наконец-то одни соседи сменят других, наконец-то забудется золотушный Федор Донатович, и повариха Шевалева с сальными щеками, и ее сестра Дуня со щеками впалыми, и их общий ревнивец-муж, алкоголик Хачатрян, тоже забудется, и усатый Тимофей, прообраз полоумного Родиона Раскольникова, и бабушка Тоня, которую он, тьфу-тьфу, так и не зарубил, и Андрюша перестанет просить уйти в монахи, и его распутница-жена больше не будет ломать руки и склонять к побегу, и крысы, белые как снег, перестанут притворяться носками, и носки, черные, как щеки шахтера, больше не будут валяться на полу, так как в новом месте обязательно должен быть комод, или хотя бы сундук, или, на худой конец, картонная коробка из-под пылесоса, которого не надо, да и не нужно коробки, лишь бы крыс не было и не доставала тучная повариха с худой сестрой, и никто не гнал на постриг!.. Леонид Борисович знал, что ничего нового, конечно, не будет, но он также знал, что не будет ничего старого. А значит, можно малость насладиться важностью очередного переезда и заставить себя улыбаться хотя бы до того момента, пока не покажут комнату, где, конечно же, будут все те же белые, как снег, крысы и все те же черные, как щеки шахтера, носки…
И вот в жаркую весеннюю субботу, в 9.00 утра, когда любой мало-мальски работящий человек отсыпается за всю неделю, Леонид Борисович подымался по лестнице своего нового обиталища. Он был настолько рад, что совсем не обращал внимания на нескромные пожелания, умело выведенные на стенах, а также на мусор в темных углах и на паутину там же, и даже не поморщился, когда на одном из этажей пришлось перешагнуть через здоровенного, но мертвого таракана. На губах его играла блаженная улыбка, и напевал он что-то из бурной юности:
А я с баяном, а вот он я!
А это что?
А это музыка моя!
Он так разошелся в этом самообмане, что потерял