РАССКАЗ
– Боже мой, – прошептал Семён Владимирович, – что же это?!
Он чувствовал, что глаза его открыты и работают нормально, но почему вокруг такой непроглядный мрак, никак не понимал. Темнота была поистине абсолютной: от неё кружилась голова, и терялось ощущение пространства. Спина затекла от неудобного положения и холода, и при каждом движении отдавала болью во все конечности. Семён Владимирович начал ощупывать то, на чём лежал и, наконец, с ужасом, от которого мгновенно похолодело в груди, понял, что это труба. «Магистральный газопровод Уренгой-Центр II, – пронеслось в его голове, – диаметр – 1420 миллиметров, протяжённость ветки – 315 километров, рабочее давление 75 атмосфер… Боже мой!». Ужас был настолько сильным, что казалось, грудь его сдавили стальными обручами, а на шею навесили пудовых мешков, отчего всё тело окаменело и съёжилось. «Как же это?.. Что же это? Господи!.. Да что же это?!».
Последний вопрос Семён Владимирович выкрикнул, сам того не заметив, и в ответ услышал лишь долгое эхо – резкое и противное, больше напоминавшее скрип ногтя о доску. Тогда только он начал медленно приходить в сознание, пробиваясь сквозь тяжёлую пелену страха, сковавшую его поначалу. Сознание приходило резко и ярко, как свет, мелькающий в поезде, когда тот быстро движется между столбами электропередач: вспомнилась встреча со старым товарищем, долгая беседа, полная воспоминаний, закончившаяся тяжёлой попойкой и ещё более тяжёлой головой поутру, которой пришлось трястись целых сорок километров по жестокому бездорожью, то и дело, ударяясь о запотевшие боковые стёкла. Бригада к его приезду ещё не начала работы, но зато успешно разбила второй кон в карты, отчего терпение и без того вспыльчивого и раздражительного Семёна Владимировича окончательно лопнуло.
Человек крутого нрава, он в этот раз превзошёл сам себя крепостью выражений и масштабом угроз: тут и увольнение с взысканием неустоек, тут и личные оскорбления, уходящие далеко в генеалогию, тут и тяжёлая затрещина старому Михалычу, на свою беду стоявшему рядом. Возможно, если бы Семён Владимирович был в лучшей форме, и голова его не была бы затуманена винными парами, он бы заметил, как потемнели лица его бригады, и как безмолвно, без обычных споров и пререканий, они послушались его распоряжений; следовало ему, опытному и закалённому бригадиру, почувствовать то мрачное напряжение, что разлилось в холодном воздухе. Возможно, вместо того, чтобы кричать сварщику Валентину, чьё мнение все в бригаде ставили выше своего: «Ты чего так уставился, скотина!», ему следовало бы задуматься над его тёмным взглядом, который, как ему показалось, почти физически ударил в него.
Смутно и тяжело вспоминалось ему, как пошёл он после этого к себе в вагончик, сильней обычного хлопнув старой дверью да крепко выругавшись, поставил чайник и уснул, убаюкиваемый его недовольным бурчанием. Сон у него был тёмный, судорожный, такой от которого пробуждение бывает холодным и безрадостным; слышались ему голоса, окликавшие его и… О, Боже! «Ползи, Сёма, ползи!».
Семён Владимирович, будто только очнувшись, закричал и начал стучать о стенки трубы, удары получались тупыми и беззвучными, больше похожими на хлопки, а голос очень скоро сорвался и охрип. «Господи Боже, – пронеслось в его голове, – заварили… скоты, твари, да я их всех… заварили, по-настоящему заварили в трубе!». От ужаса и мрака голова у него стала свинцовой и неповоротливой, рубашка, взмокшая от холодного пота, липла к спине; медленно непослушными руками схватился он за голову и долго сидел в таком положении, пока не почувствовал, что изрядно продрог и окоченел.
Тогда только Семён Владимирович смог окончательно прийти в себя и решил, что самое время искать выход из сложившейся ситуации. Оглядевшись по сторонам, он увидел во