ЦХИНВАЛ
Нам осталось теперь
только Богу молиться
да комедию в лицах,
стиснув зубы, терпеть.
На закланье овец
отбирать в воскресенье
да за наше спасенье
крошить им крестец.
Ввечеру над овчарней
дым от святости густ,
и печальна, как Пруст,
молодая овчарка.
Разомлев в дубняке
от молитв и от водки,
мы земли нашей горстку
сожмем в кулаке –
мы печаль утаим,
запах пота и крови
втянем, глупости кроме,
с чванством сладим своим.
Возвращаться обратно
тяжелей во сто крат,
даже если утрат
по щепотке на брата.
NN
Теплой выдалась ночь под новый год, подруга,
хоть обратно бреди в дебри сваленных в беспорядке
дней, где возвращенье – чем глубже, тем больше – по кругу напоминает движенье, а не по прямой без оглядки.
География важна лишь применительно к комфорту
да в смысле подагры, будь она неладна,
еще до войны в Хвелиандро включали конфорку,
чаю хлебали вприкуску, а нынче нет Хвелиандро.
Возвращенье, подруга, добровольный отказ, но не выход
из затянувшейся тупости, поскольку точкой возврата
может служить, пардон, затянувшийся выдох –
как легато между тщеславьем и лицом циферблата,
или неточная женская рифма в неглиже,
способная усмирить ратный дух да бродилище
страсти, рядящейся в благородство, как я погляжу,
по глади воды круги пускающей, ровно удилище.
Нужных слов, как всегда, не найти, да и раковины
ушей успели изменить форму, отказавшись от звуков.
Куранты бьют по рукам, что твой репетитор, обкрадывая
кредо, и пространство сгущается лжи, и все прячут руки.
С.Б.
Сослан, к утру тональность ре-минор
приобретает матовый оттенок
и застывает между серых стенок
невозмутимо, как карабинёр.
Идет на убыль давешний разгул,
и не заменит Моцарта и Баха
отсутствие смирительной рубахи
или идей присутствие в мозгу.
Однако боль над плоскостью стола,
заляпанного уксусом и медом,
немедленно одолевает бродом
густую нахлынь подлости и зла.
Она ложится на бумагу, при-
стегнутая общими словами:
потомки вряд ли будут клясться нами –
тобой и мною, черт нас побери.
Но разве это главное, мой друг,
когда по гроб ты Родине обязан.
Гуляет глупость в Чребе, как зараза,
а недруги злорадствуют вокруг.
* * *
В декабре
одна тысяча девятьсот
девяносто второго
мы с братом Томмази
сидели на свежей могиле отца,
утомленные работой,
скинув сапоги и портянки,
побалтывая наполовину пустой
бутылкой,
и пар исходил от босых ног…
* * *
Когда не пишется, грешно
Пенять на скудное жилище,
На дефицит здоровой пищи,
На то, что было и прошло.
И даже спор с самим собой –
Всего лишь старости отсрочка –
С души сдирает оболочку
Являть бездарности разбой.
* * *
Из больничных ночей,
из детского плача и снов,
из тоски по отцу
подкралась ко мне седина,
эта сладкая боль –
неизбывная, как часослов –
что дворовая девка,
угодлива и ладна.
За столом, иссеченным
стихами, будто кнутом,
свобода меж пальцев
прохладна, как свет в полнолунье,
приходи помолиться, мне глядя в глаза,
а потом
мы выпустим плач попастись
ненадолго, вещунья.
Мне б с тобой пополам
мою бедность и скромный уют
разделить, как отребье,
от раба, что охоч до разбору,
голытьбе на потребу
глаз моих изумруд,
треугольных морфем марафет –
алкашам подзаборным.
Занимается день,
буль