КУЛАКОВ И ФЕЙЕРБАХ
Звучит в колонках приглушённо Бородин.
Ко дню рабочему отглажена рубаха…
Водопроводчик Кулаков сидит один,
в его руках потёртый томик Фейербаха.
Натерла нос тугая дужка от очков,
на смену тезису приходит новый тезис…
Сидит один антропоморфный Кулаков
и с головою погружен в психогенезис.
Он постигает строгой мысли красоту,
он задаёт себе вопросы: «Что ты? Кто ты?» –
ведь завтра вновь на трудовом своем посту
погрузит он по локоть руку в нечистоты.
Ну, а пока он в новых знаньях, как в раю,
не становящемся навязчивой рутиной…
Вовсю растёт водопроводчиков ай-кью,
давно превысивший отметку ста с полтиной.
Ночь надвигается темнеющей стеной,
прохладу в дом несут воздушные потоки…
И ключ на полке отдыхает. Разводной.
По-кулаковски совершенно одинокий.
СОХРАНЮ
Мы с двух сторон над той же пропастью во лжи,
и нас друг к другу не приблизишь, хоть умри.
Я сохраню тебя в формате джей пи джи,
я сохраню тебя в формате эм пи три.
Мир полон счастья. Птиц взволнованный галдёж –
как дробь горошин в гладь оконного стекла…
Здесь в виде рифмы так и просится «Не ждёшь»,
что будет правдой. Рифма здесь не солгала.
Судьба бестрепетно вращает жернова.
Когда ж становится совсем невмоготу,
то пустота преобразуется в слова,
а те, взлетая, вновь уходят в пустоту.
В ладони – вишни, а в стакане – «Каберне»,
заходит солнце за разнеженный лесок…
А мысль о том, что ты не помнишь обо мне,
голодной крысою вгрызается в висок.
Кому пенять, что не совпали два пути,
что рухнул дом, как будто сделанный из карт…
Я сохраню тебя в формате эйч ар ти,
что, как известно, сокращенное от «heart».
СЕРЕДИНА
Ты нынче спокойней, чем прежде. Не грустен. Не гневен.
Нашлась понемногу тропа между счастьем и горем.
И место, куда привела тебя stairway to heaven,
коль трезво смотреть, оказалось простым плоскогорьем.
Бреди биссектрисой, вдали от тоски и восторга,
от пряника вкупе с кнутом каждодневно завися,
в немногих несчитанных метрах над уровнем морга
и прежних немыслимых милях от облачной выси.
А кто-то – злодей, и всё тянет тюремные сроки,
и мысли его – из ночных беспросветных кошмаров.
Другой – к получению «Нобеля» меряет смокинг
и деньги дает на спасенье мальдивских кальмаров.
А ты полюсов избежал, как веревок – Гудини,
у сумрачных будней оставшись под вечной пятою,
освоив искусство не просто торчать в середине,
а искренне ту середину считать золотою.
ПАЛАЧ ИЗ ЛИЛЛЯ
Палач из Лилля угас немного,
колоть устала рука бойца.
Подлей, трактирщик, бедняге грога,
добавь трудяге еще мясца.
У душегуба друзей не густо,
кривит он губы от горьких чувств: как жаль!
Ведь жизни лишать – искусство.
Не самохудшее из искусств.
Налей, трактирщик, бедняге кофе,
плесни шампани ему в бокал.
Палач из Лилля – отменный профи,
никто бы лучшего не сыскал.
Он не прославит себя в беседе –
и слава богу, merci beaucoup!
Но он умеет клеймить миледи
и рвать суставы еретику.
На жертв – в камзоле они или в платье –
палач не тратит напрасных слёз.
Ведь он на сдельной сидит оплате.
«Быть иль не быть?» – не его вопрос.
Меняя страны, оружье, лики,
он победителен и здоров,
ведь в нем нуждается Карл Великий
и самый первый из всех Петров,
шериф усатый на черном Юге,
холеный Габсбург, Плантагенет…
И вечно мышцы его упруги,
и в пользе Дела сомнений нет.
Ему спиртного всё мало, мало;
сопит, разлапистый, как