ПЕРВАЯ ЧАСТЬ
Случилось это после того, как мир раскололся пополам: одна половина стала небом, другая – землей. И раскололись все живые существа: на мужчин и женщин. С тех пор много времени прошло, а ничего не изменилось…
Григорий, как обычно, стоял на краю поселка, на берегу Северной Сосьвы – спиной смотрел на закат, а глазами на выползающую с востока тьму. «Все говорят, что день приходит с востока, но почему никто не говорит, что и ночь приходит с востока», – шептал Григорий.
На противоположном берегу стоял старый заброшенный баркас – ржавый каркас в лохмотьях сгнившей деревянной обшивки. Чайки с затяжными криками вились над баркасом. Река вкручивалась в поворот, уходила за желто-зеленый остров, исчезала за желто-зеленым островом.
«Гриша, идем домой! Хватит тьму в свои глаза собирать!» – это мать его кричала. На берег пришла. Через весь поселок. Беспокоится.
Летел Ан-2. С четырьмя старомодными крыльями, тарахтящий на много километров вокруг. От аэропорта летел, направлялся на запад. В Хулимсунт вроде бы сегодня рейс. Точно Григорий не помнил. Он разглядывал самолет, восхищался чудом полета. Нет, с точки зрения физики он все понимал: турбулентное движение воздуха, давление снизу, давление сверху, конфигурация крыла. Но то, что такая физика возможна, создана природой, богами – чудо. Его восхищал и полет птиц. Но самолет приобщал к чуду человека.
Дарвин убеждал, что крылья птицам нарастила эволюция. Тысячи или миллионы лет, получается, бегали по деревьям предки птиц, предптицы, вроде древних белок, прыгали с дерева на дерево. Растопыривали лапки, чтобы мягче приземлиться – бились, разбивались о ветки, о стволы, срывались и падали хрустящими комками на землю. Это же скольким предптицам-белкам надо было погибнуть, неудачно приземляясь, чтобы эволюция по миллиметру им нарастила крылья?! А инстинкт самосохранения Дарвин куда дел? – редкое животное будет делать что-то сверх своих возможностей, животные отчетливо чувствуют свои возможности. Бред эта эволюция. Физику и крылья боги создали. Им под силу.
Он поехал к родственникам в Теги. Поплыл. На теплоходе «Линда» – саркофаг тихоходный с квадратными окнами в пассажирском салоне. Облака висели неподвижно. Вода неподвижно их отражала. Бежал берег, полоска песка с ершиком тальниковых зарослей.
Дядя Григория был в запое – не пришел на причал встречать племянника. Пришла его жена – тетя Маша. «Четвертый день себя пропивает», – сказала она. Когда зашли в дом, дядя спал, храпел, скинув левую руку на пол, правая лежала на груди. Запах перегара скручивал воздух.
В Тегах на улице не видно людей – никто бездельно не ходит по улицам, как в Берёзове, как в больших городах. Хантыйское село – жители либо на охоте, либо на рыбалке, либо ягоды и кедровые шишки собирают – если дома не пьют, конечно.
Григорий что-то быстро съел-проглотил, поглядывая через окно на пустую улицу, и пошел с тетей Машей в лес: собирать кедровые шишки – «шишковать».
Выходили из села мимо кладбища. Кладбище – в роще высоких кедров, сухая хвоя лежала между могилами. Местами могилы традиционные – низкие срубы под двускатными крышами, – как избы, в которых живут ханты. Старики знают, да и молодые, не забывшие своих корней, знают, как и куда уходит жизнь из тайги. Из тайги она не уходит в православный рай – из русских сел и городов она туда уходит. В хантыйской тайге свои духи, свои боги, по-своему жизнь двигается. Умершие ханты переносятся жить дальше, в Нижний мир, где земляное небо, а реки текут между крышами изб. В каком срубе похоронишь мертвеца, каких припасов, оружия, инструментов ему положишь, такие он и будет иметь в Нижнем мире. А те ханты, кто забыл своих предков, веру их, традиции, куда они уходят? «Умирают без остатку. Пыли и пару от себя даже не оставляют», – уверенно ответила тетя Маша Григорию.
С кедра упала шишка – белка, испуганная, побежала вверх по стволу, остановилась и заверещала-заругалась, распушив хвост.
Дальше – через протоку