РАССКАЗ
Отцу и матери моим посвящаю
Видел я все дела, какие делаются под
солнцем, и вот, все – суета и томление духа!
Библия Екклесиаст 1:14
Что было, то и будет; и что
делалось, то и будет делаться, и нет
ничего нового под солнцем.
Екклесиаст 1:9
Лето в том году выдалось жарким. Солнце заглядывало в застекленный балкон и щекотало мне закрытые веки. Открыв глаза, я чему-то радовалась и, вскочив с железной кровати с блестящими шариками и кренделями и накинув кое-как летнее платьице в горошек, сшитое матерью к пасхе, бежала во двор, где росли три тутовых дерева. Два дерева с черными и рябыми плодами были большие, выше нашей крыши, и старые, а третье, с белыми крупными и медово-сладкими плодами, было поменьше и росло чуть позади двух других. Больше всего мне нравились черные ягоды, сладкие и с легкой кислинкой, но от них лицо, руки и губы становились черными, долго не отмывались, а если ягоды попадали на платье, то отстирать пятна было уже невозможно. За них я получала дома нагоняй. Поэтому я благоразумно лезла на дерево с рябыми плодами – они тоже были сладкими, но не такие, как белые. Взобравшись на тутовое дерево с восходом солнца, я почти до полудня проводила на нем, уничтожая созревшие плоды. Когда я добиралась до самой верхушки, моему взору представала наша маленькая деревня в узкой лощине небольшой речки – Цалы. На этой речке протекала моя жизнь с мая по сентябрь каждый год до того момента, пока мы не переехали жить в город. По обе стороны маленькой извилистой Цалы тянулись непритязательные одно- и двухэтажные дома, построенные из подручных средств – первый этаж из речного камня, а второй из деревянных бревен с непременным застекленным балконом. За каждым домом располагались, разумеется, хлев и загон для скота, а также огород. Скот пасли по очереди, так что в роли пастуха на выгоне за деревней и близлежащих холмах, поросших местами деревьями, местами кустарником, не раз успел побывать каждый житель нашей деревни.
Был конец августа. Тутовый сезон давно миновал, и о нем напоминали только темные пятна на жестяной крышке нашего торне*, да на моем платье в горошек, благо горошек тоже был темно-красного цвета.
– Лала! Где ты опять пропадаешь с утра! Быстро иди домой, – раздался строгий мамин голос.
– Иду-у-у! – отозвалась я и, поднявшись с теплого камня, пошла к дому.
– Мы с тобой должны поехать в город. Надень чистое платье и сандалии с носками.
Надо сказать, что летом я ходила почти всегда босиком, а если нужно было отправляться за деревню, где на земле валялось множество колючек, я надевала старые туфли. Красные босоножки с белыми носками предназначались только для школы или для редких поездок в город. «Наверное, в городе купим много тетрадей, ручек, перьев, чернильницу с чернилами, учебники для третьего класса и, может быть, даже коричневый кожаный портфель с двумя металлическими застежками», – направляясь вприпрыжку домой, радостно догадалась я. До сих пор в школу я ходила с тряпичной сумкой, сшитой из старого маминого фланелевого халата. Ну да, ведь уже конец лета, и скоро в школу! Я быстро натянула единственное праздничное платье в красный горошек, сшитое матерью специально к пасхе (к пасхе обязательно надо было успеть каждому жителю деревни три раза искупаться в речке Цале и надеть новое платье или рубашку, тогда Бог должен был быть очень доволен таким человеком). Так говорили старики нашей деревни. Согласен ли был с ними сам Бог, об этом старшие скромно умалчивали, но обычай этот свято исполнялся из года в год.
Я надела белые носки с дырочками на больших пальцах и темно-красные босоножки, привезенные моим отцом из самой Москвы – самого большого и красивого города на всем земном шаре. Два года назад отец ездил на Всесоюзную выставку народного хозяйства как самый передовой директор сельской школы нашего района. Школа эта находилась в соседнем селе, которое было раза в три больше нашей маленькой деревушки. Мама надела летнее штапельное платье в коричневато-зеленый рисунок. Оно красиво облегало ее ст