РАССКАЗ
В тот октябрьский вечер ветер был силен как никогда, но Гульбахра все равно поднялась на ближайший пригорок после того, как дневная рутина уже закончилась, а вечерняя еще не началась. Сумерки сгущались, и она до рези напрягала глаза, пытаясь разглядеть всадников в каменистом ущелье за несколько километров от лагеря. Всадников не было. Над ущельем начинали сверкать звезды; небо в это время года было почти всегда ясное, и поэтому после захода солнца холодно становилось очень быстро. Гульбахра спрятала озябшие от ветра ладони в рукава кофты, но занемевшие пальцы все равно плохо слушались. Она поднималась на этот пригорок каждый вечер, чтобы первой увидеть возвращающихся с охоты мужчин. Так она говорила всем женщинам, работавшим в лагере, хотя все понимали, что первой ей хотелось увидеть только Джумабая.
Гульбахра совсем продрогла, когда Сергек, огромный серый волкодав с отрубленным наполовину хвостом, возбужденно залаял. Через несколько мгновений в сгущающемся мраке стали заметны приближающиеся силуэты. Вскоре послышался топот копыт и свист камчей. Сергек надрывался от лая. Гульбахра, забыв о продрогших ладонях, радостно замахала, понимая, что скорее всего всадники ее не увидят. Каурый мерин Джумабая с валящим из ноздрей паром первым появился на вершине пригорка и устало фыркнул, почуяв Гульбахру. К его седлу была приторочена туша крупного волка с окровавленной в нескольких местах шерстью. Джумабай улыбнулся и, сняв с рук засаленные перчатки, потрепал Гульбахру по непокрытой голове. Она обхватила продрогшими руками старый кирзовый сапог Джумабая, не боясь испачкаться волчьей кровью. Этой встречи она ждала весь день.
Мужчины провели целый день на охоте, но трофеями были только два подстреленных по случаю волка. Вот уже третью неделю они не могли выследить архара с рогами нужной величины, и Ганс Рогге, богатый торговец недвижимостью из Германии, приехавший на Тянь-Шань за этими рогами, начинал нервничать. Зачем Гансу Рогге нужны были рога и почему он был согласен заплатить большие деньги и провести несколько недель вдали от цивилизации, никто из киргизов толком не понимал. Скитание по диким Тянь-Шаньским горам в поисках архара нужных параметров было для них рутиной. Такой же рутиной, как для Гульбахры было, например, снятие шкуры с волков – ловко орудуя ножом, она вместе с Айшой быстро отделила уже совсем не теплые шкуры от таких же нетеплых и изуродованных пулевыми отверстиями туш и, разложив шерстью вниз, обильно посыпала их крупной солью. Джумабай устало курил, присев на валун неподалеку. Стало совсем темно. Гульбахра отправила Айшу в юрту, вручив ей нож и пакет с остатками соли.
– Устал? – спросила она Джумабая, стряхивая соль с окончательно замерзших ладоней.
– Устал, – ответил тот и забычковал недокуренную сигарету.
Он поднялся с валуна, подошел к Гульбахре и обнял ее. Та уткнулась в его плечо, держа руки на весу. Плечо пахло потом, но запах не был ей неприятен.
– У тебя руки в буквальном смысле по локоть в крови, – засмеялся Джумабай.
Гульбахра не знала что ответить. Ей было холодно от порывов ветра, противно от липкой волчьей крови на руках, неприятно от остатков соли на потрескавшихся ладонях и в то же время невыносимо хорошо на пахнущем потом плече Джумабая.
Лагерь, расположенный в небольшой долинке, был со всех сторон окружен скалами, за которыми начинались покрытые жухлой травой горы. С одной стороны текла небольшая речушка с ближайшего ледника, вода в которой была головокружительно прозрачной, и Гульбахра каждое утро переплетала свою вороную косу, глядя в нее как в зеркало, напевая тягучую киргизскую песню о джигите, умчавшемся на запад вместе с молодостью любившей его девушки. Лагерь состоял из нескольких юрт и старой саманной мазанки. В юртах и мазанке жили люди, у лошадей конюшни не бы