РОМАН
ЧАСТЬ I. ЛУНА
В последние годы плотность проживания мной реальности стала трудно совместимой с, казалось бы, очевидными потребностями тела и минимально необходимым присутствием в социуме. Сон все еще отнимает у меня по 3-4 часа почти каждые сутки, еда… Я уже давно не испытывал голода, и каждый раз удивляюсь себе, когда принимаюсь за ранний завтрак или подкраиваю свой день – встречи, клиентов, маршрут движения – к обеду, когда на стол подается первое, второе и третье. Эта патриархальная процедура в качестве условно неподвижной точки супружеской оси, очевидно, еще спасает каркас моей семьи от той центробежной силы, что, думаю, уже давно разорвала и наши судьбы, и личностные предпочтения. Мне сложно однозначно судить, что же является причиной упрямого существования – с каждым месяцем все менее очевидного – такой оси. Возможно, наше взаимное с супругой одиночество и страх, вжимающий нас друг в друга с каждым новым обвалом и катастрофой. Страх тем менее осязаемый, чем запредельней были его суть и последствия. Сразу отмечу, чтобы предупредить пошлость обывательского интереса, нет здесь ни материальных, ни политических, ни сексуальных, ни каких бы то ни было социальных причин, чтобы наперед «делать выводы», протискивать привычные заскорузлые догадки, имеющиеся у каждого из нас, как крошки хлеба в кармане хрестоматийного голубятника. Все проживаемые обвалы и катастрофы – вся эта внутренняя жизнь, скорее требовали внешнего консерватизма и ничем не примечательной размеренности налаженного быта. Потому своевременно накрытый обеденный стол, белизна салфеток и игра послеполуденного света на приборах – все это рефлекторно вызывало и вызывает во мне щемящее чувство подлинности меня, моего существования и существования моих близких. Потому ложка постного супа скорее отвечает эмоциональным потребностям памяти, чем физиологической надобности. Мне близко и приятно ощущение пустоты и кокой-то исповедальной гладкости восприятия, сопровождающей длительное воздержание, и это не имеет ничего общего с восторженной звероватостью босоногого детства – когда, что бы ты ни ел, все мало, или с мучительной обреченностью бедности. В моей жизни не было ни деревенских сладостей, ни факта нищеты. Однако это никак не ограничивает совершенную реальность такого опыта. И именно такое отсутствие границ когда-то – казалось бы, еще совсем недавно, если смотреть на произошедшее прежними глазами – оказалось той первой ловушкой, в которую ухнула моя жизнь и в которую потащила за собой события и поступки людей, зависевших от меня на тот момент.
За первым нарушением привычной нормы личностных границ восприятия последовали новые и все более катастрофические, подразумевавшие как единичные, так и множественные пространственные и временные пересечения… Как психотерапевт со стажем, казавшимся мне ранее определенно необъятным и неподъемным, я нисколько не сомневаюсь в том, какой эффект обязаны произвести мои откровения. Особенно на моих здравомыслящих коллег. Чертовски приятное и одновременно тягостное понимание предсказуемости. Но… тем лучше. Единственное, что еще может путать карты настройки и сбивать с толку тех, кому не надо читать меня дальше – это ярмо художественной литературы, поделом заслуженное ею. Что бы я ни писал, как бы ни божился в том, что первостепенное, чем я хочу поделиться – не есть плод творческой фантазии автора, а часть моей жизни (полагаю все же, неказистой, как и всякая правда, для аналогового отстранения ее в текст) – все будет тщетно. Максимум, который я могу снискать тут искренностью – филологическая снисходительность бывалых. Минимум, на который я рассчитываю, обращаясь к художественному роману – не стать научным.
Все еще хочется быть честным.
* * *
События, c кот