РАССКАЗЫ
МАТЬ
Я ее заметил – едва не сбил с ног, когда на всех парусах полетел к заднему выходу, пропустил вперед так же спешащего мужчину, и чуть на лету, со всего маху, не врезался в нее, стоящую у самого выхода, возле самой двери. Малюсенькая, почти в два раза меньше меня, в потертой временем и, кажется, самой жизнью с чужого плеча курточке с закатанными по причине большого размера рукавами, в неясного цвета бедном платочке, покрывавшем большую часть головы и лица, с какой-то доисторической котомкой через плечо, она, уже со спины, – я еще тогда не видел ее лица, – за долю секунды, что пролетал мимо нее, вызвала во мне острое чувство жалости и непонятной вины, которое просто пронзило меня навылет…
Картофельным мешком я вывалился на холодную, еще в сумерках, остановку, в самую гущу заспанного народа, и потрясенный этим новым чувством, словно невзначай, осторожно повернулся в ее сторону, не в состоянии уйти просто так, не посмотрев ей в лицо. На вид не меньше восьмидесяти, а может и больше. Морщинистое, как изюмина, маленькое личико, наполовину прикрытое старенькой хусткой, на которой, казалось, даже сквозь густые потемки можно было различить битые молью дыры и ощутить запах сундучного нафталина, опущенные вниз, под самые ноги глаза, которым, мне снова показалось, было просто стыдно смотреть в гордые и молодые глаза тех, кто был вокруг, та же потертая, чья-то чужая, не своя курточка, пара стареньких валенок, забрызганных грязью и почти детские рукавички непонятного цвета и возраста. Она стояла там, жалкая и смиренная, не смея поднять глаза или подняться и пройти дальше – может, кто-то уступит ей место, чья-то мать…
Когда-то, когда я гостил у своей тетки под Киевом, имея своей целью найти работу и обосноваться там же, мне пару раз приходилось ездить на электричке в компании нереального вида старухи, чей сказочный облик тогда меня потряс до основания и навсегда врезался в память. Первый раз я ее увидел, когда она вышла из леса, что был прямо по ту сторону полустанка, на котором я ждал своего поезда. Этакая сказочная Баба-Яга, с настоящей кривой клюкой, с мешком в разноцветных заплатах на спине с настоящим горбом. Мешком, в котором просто не могло не быть каких-нибудь детских косточек или прочих останков тех, кого она сажала в печь в своей избушке на куриных ножках на лесной опушке.
Страшная, как сама смерть, с седыми растрепанными космами, с настоящим горбом, выпиравшим куда-то вверх и вбок, в какой-то рваной хламиде, у нее еще был, к тому же, какой-то дефект на лице, вроде лишая или даже проказы, которая, казалось, на глазах разъедала ее лицо, дефект, который я тогда побоялся дольше обычного разглядывать – мне хватило и прочего в ее необычном облике.
Она была настолько нереальной, из какого-то другого, минувшего века, о котором я только читал в книгах о ведьмах и колдуньях или видел по телевизору, что я так и остался стоять, как вкопанный, не в силах пошевелиться. Старуха на удивление быстрым шагом миновала меня, ловко работая клюкой, как веслом, в руках, разбитых артритом, а я остался смотреть ей вслед, пока она так же ловко не взобралась по крутым ступенькам в вагон и там исчезла.
Я еще несколько раз видел ее уже на станции метро в Киеве, и там она на фоне столичной напомаженной публики произвела на меня еще более потрясающее впечатление, как бы произвела внезапно ожившая египетская мумия, затесавшаяся в толпу добропорядочных граждан начала 21-го века…
Так вот и эта несчастная старушка, своим, мягко сказать, несовременным видом, произвела на меня похожее впечатление, разве что вызвав не ужас и животное отвращение, а невероятное чувство жалости и вины, окатившее меня с ног до головы.
Я не посмел разглядывать ее, лишь бросить два-три коротких взгляда в ее сторону – мне этого было достаточно, чтобы погрузиться в невеселые думы на всем протяжении дороги до работы. Мне было невероятно жаль ее, почти больно, где-то там, внизу, в области паха, когда еще с детства у меня возникала почти физическая боль за кого-то, стоило мне ощут