КРИВ БЫЛ ГНЕДИЧ ПОЭТ…
(К проблеме текстологии)
В 1829 году в переводе Н.И. Гнедича вышел полный текст «Илиады» Гомера на русском языке. Это событие в начале 1830 года вызвало восторженный отклик Пушкина в «Литературной газете» (1830, №2):
«Наконец вышел в свет так давно и так нетерпеливо ожиданный перевод Илиады! Когда писатели, избалованные минутными успехами, большею частию устремились на блестящие безделки; когда талант чуждается труда, а мода пренебрегает образцами величавой древности; когда поэзия не есть благоговейное служение, но токмо легкомысленное занятие: с чувством глубоким уважения и благодарности взираем на поэта, посвятившего гордо лучшие годы жизни исключительному труду, бескорыстным вдохновениям, и совершению единого, высокого подвига. Русская Илиада перед нами. Приступаем к ее изучению, дабы со временем отдать отчет нашим читателям о книге, долженствующей иметь столь важное влияние на отечественную словесность» (XI, 88) 1.
К 8 ноября 1830 года относится столь же восторженный стихотворный отклик Пушкина на перевод Гнедича:
Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи;
Старца великого тень чую смущенной душой.
Однако в промежутке между заметкой и этими стихотворными строками, в которых Гнедичу должным образом воздается за его «высокий подвиг», из-под пера Пушкина вышел еще один стихотворный отклик (датируется 1–10 октября 1830), эпиграмматического свойства:
Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,
Боком одним с образцом схож и его перевод.
Существует мнение, что в процессе «изучения» труда Гнедича (см. заметку в «Литературной газете»), Пушкин якобы ощутил «однообразную высокость» 2 его перевода.
Думается, это не так. Ближе к истине, как нам представляется, был В.В. Вересаев, заметивший, что Пушкин выступил здесь «с присущей ему озорной насмешливостью», соблазнившись случаем «противопоставить кривого Гнедича слепому Гомеру» 3.
Эпиграмма действительно остроумная и смешная, но несправедливая.
По-видимому, это как раз тот случай, про который говорится: ради красного словца не пожалеешь и родного отца. Именно поэтому она и была тщательно зачеркнута самим Пушкиным. Как замечает тот же Вересаев, «Пушкин устыдился своей эпиграммы и тщательно замазал ее чернилами» 4. Не только «замазал чернилами», добавим мы, но никогда и никому не показывал и не читал – во всяком случае, мы не знаем, чтобы кто-то из его современников упоминал эту эпиграмму или записал в своей тетради среди других пушкинских текстов, каковых (тетрадей) от того времени осталось множество.
Иное дело потомки, а главное, исследователи творчества поэта, пушкинисты! От их вездесущего взгляда ничто не может укрыться. И вот, в 1910 году текст, 80 лет назад тщательно зачеркнутый самим автором, был ими прочитан:
«Совместными усилиями моими и Б.Л. Модзалевского, с помощью значительного увеличения фотографического снимка, удалось восстановить текст этого двустишия, представляющего, как и известная надпись на перевод Илиады, совершенно правильный пентаметр», – так сообщал об этом П.О. Морозов5.
То есть только технические средства начала ХХ века позволили пушкинистам прочесть зачеркнутые автором строки. Пушкин, как следует из этого сообщения, зачеркнул не понравившийся ему, в конечном счете, текст весьма добросовестно и вполне мог надеяться, что его никто и никогда не прочтет.
Трудно согласиться с П.О. Морозовым в объяснении мотивов этого поступка Пушкина: «… опасаясь, что эта вспышка юмора может как-нибудь дойти до крайне самолюбивого Гнедича и испортить существовавшие между обоими поэтами добрые отношения, поторопился ее зачеркнуть с особенною тщательностью…»6. Трудно соглас