ПЕРВАЯ ГЛАВА АВТОБИОГРАФИЧЕСКОЙ ПОВЕСТИ
ПОСЛЕДНИЙ ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ АРЫК
…Бегут мутноватые арыки. Безмолвные, несут свою коричневость, свою невзрачность невесть куда. Они не похожи на прозрачные, говорливые, серебряные ручьи Кавказа. Их я увижу позже. А сейчас у арыков играют дети. Какая отвага, какая сладость преодоления! С разбегу прыгнуть через арык, перелететь, как птица, очутиться на том берегу. Звон детских голосов заглушает Алайский рынок. Он рядом шумит, бурлит, неугомонный и разноязыкий. Это Ташкент. Вот-вот закончится война, и все эти люди, которые нашли приют у гостеприимных узбеков, ринутся домой, искать родные места.
– А мой папа скоро приедет с войны!
– А мой папа…
– А мой дядя…
А мой папа никогда… Он навсегда остался на полях Смоленщины. Там, под жестяной пятиконечной звездой, его командирская могила. Утром жаворонок, к вечеру малиновка или соловей ведут над нею нескончаемый мелодичный разговор. Ничего этого я не знаю. Мне слишком мало лет. Из этой прыгающей у коричневых арыков компании я самая маленькая. Мама, как всегда, на работе, как всегда, с чужими детьми. В свои двадцать четыре года она директор Ташкентского детского дома. Со всей необъятной страны сюда стекаются и взрослые, и дети. Эвакуированные.
Детский дом трещит, как теремок, но не разваливается. Для каждой несчастной души (на время ли? навсегда?), утратившей родной очаг, находится место. Вот ленинградские худенькие молчаливые дети, их много. Вот взрослые одесситы с детьми: повар Сара Израилевна Ясская с сыном Пусиком, по документам Левой, медсестра тетя Фира Краковская с дочерью Нэлей, – ей, как мне, четыре года. Тетя Сара становится моей няней, и я буду помнить ее всю жизнь, но я еще об этом не знаю. Просто рядом всегда ее извечная еврейская нежность к детям, неусыпная забота и мягкий, необременительный юмор.
– А мой дядя…
– А мой папа…
А мой… Его я буду видеть только на фотографиях – молодого, бесконечно красивого. На последнем фронтовом снимке – в высокой кубанке со звездой и портупеей через плечо. Погонов еще нет, только петлицы… Он погиб в августе 42-го.
…Как в детском калейдоскопе поворачиваются и складываются картинки-узоры, сменяя друг друга, так сменяются картины моего ташкентского детства. Но они не рассыпаются. В дальних закоулках памяти хранятся они и просятся наружу. На крыльце дома сидим мы с бабушкой Дади, а мимо идет народ. Рядом Алайский рынок, всем надо туда. Идет народ и останавливается: на крылечке рядом с нами огромная кукла в наряде осетинской невесты. Из белого атласа ее чудесное платье, серебрятся узоры нагрудника и пояс, на голове настоящий, только маленький, кружевной осетинский платок – убор невесты. Кукла стоит на крыльце, как живая, и никто не может пройти мимо. Давно не приходилось видеть такое чудо, а то и никогда. Где-то еще грохочет война, идет 44-ый год. А красавица-осетинка из другой жизни, открывая затворы человеческой души, приглашает к общению.
Бабушка Дади сидит рядом и приветливо объясняет любопытствующим, что это за костюм. Это она сама, великая рукодельница, много шившая для осетинского музея краеведения, бабушка моя Шанаева-Канукова Фаризат Мурзабековна, родом из горного осетинского села Кобан, сотворила эту куклу ростом выше меня, четырехлетнего ребенка. Она приехала в гости к своей дочери и ко мне из Владикавказа.
Узбекистан – не блокадный Ленинград. Не голодно и не холодно. Узбеки гостеприимны по своей природе, от жен