ЭССЕ
Из снов составлена
И сном окружена
Вся наша маленькая жизнь.
Шекспир
Одно из первых воспоминаний на «сонную» тему: сумрак хаты и темная потолочная матица над головой. Не то я готовлюсь заснуть, не то только что пробудился. Меня беспокоит, томит яркий солнечный свет за оконною занавеской. Его мощный напор так силен, что вот-вот, кажется, свет прорвет занавеску – и так уж сквозную, пропускающую лучи – и затопит покойные сумерки хаты. Мне и хочется этого – и, в то же самое время, мне жалко лишаться дремотных потемок.
Напряжение этого противоречия сохранилось и до сих пор. Я себя иногда ощущаю как некую комнату, некий внутренний сумрак – а остальной мир лежит там, вовне, словно бы за сквозной занавеской окна. Внешний мир привлекает меня, и мне хочется выйти в его яркий свет, в его шум; но и страшно, и жалко расстаться с потемками, о которых я знаю, что эти потемки – я сам.
Так я и жил: выбираясь в окно, путешествуя в мире – а потом возвращаясь обратно. Случалось, что я уходил далеко и почти забывал о тех сумерках, из которых некогда вышел; но, когда я спрашивал себя: «Что мне надо во всем этом мире, чего я ищу в нем?» – ответ был один: «Я ищу в нем себя самого…»
Часть меня все равно оставалась внутри, в сокровенных потемках; и путешествие в мир часто было мучительно этим как раз раздвоением, этой как бы изменой себе самому. Но, с другой стороны, внешний мир меня призывал, как приказ понуждает солдата – целиком оставаться «внутри» я не мог, не имел на то права…
Снов раннего детства не помню – зато помню ночь, когда я впервые не смог заснуть.
Мне было года четыре. Наша семья тогда часто переезжала, и мы на какое-то время остановились у родственников, в городе Железногорске. Помню, что ночь была душной, и помню ворсистый ковер на стене: я лежал на кровати, уткнувшись в него лбом и коленями. Комнату наполнял свет уличных фонарей, пробивавшийся сквозь занавески. Гул проезжающих мимо тяжелых машин заставлял дрожать стекла, и тень искаженной, надломленной рамы окна тогда проносилась по озаренному фарами потолку.
Но мешал-то мне даже не шум и не беспокойные чередования тени и света на потолке; нет, мне мешало заснуть тягостное томление, охватившее тело и душу. В эту ночь я впервые узнал, что такое «не находить себе места». Под ватным глыбистым одеялом было жарко, лоб и руки покрылись испариной; в то же время меня познабливало.
Спать я очень хотел, но сон будто украли. В ту беспокойную ночь я впервые почувствовал: жизнь без сна превращается в ад.
Тяжелее всего был мучительный зуд, пробегавший по телу, то сгущавшийся в некоторых местах – под коленками, на животе, за ушами – то вновь растекавшийся, зыбко-неуловимый, тревожный… Томясь и не зная, что делать, я отогнул угол ковра и рассеянно, долго рассматривал стену. И вдруг, под гудение тяжких машин, в чересполосице света и тени, скользящей по серой стене, я увидел: обои усеяны множеством мелких, живых, беспокойно снующих существ!
– Мама, мама! – взволнованно я зашептал в темноту. – Посмотри, здесь собачки какие-то бегают…
– Что за собачки? – испуганно вскинулась мать.
Она, верно, подумала, что я не в себе. Но когда, включив свет, сама поглядела на стену, то вскрикнула:
– Господи, сколько клопов!
Что было дальше, не помню; но помню, что первым в моей жизни лишением, даже первым страданием, которое я пережил, было именно это – лишение сна.
Похоже, что детство не дружит со сном – как потом, на другом конце жизни, не дружит с ним и бессонная старость.
В детстве жить было так интересно, что спать не хотелось совсем – даже вечером, утомясь впечатленьями дня. Помню, как бабушка Марья Денисовна, на попечение которой я был оставлен в трехлетнем возрасте, – посмотрев на часы и вздохнув, говорила:
– Двадцать один ноль-ноль. Внучок, пора спать!
Как же я не любил эти «двадцать один ноль-ноль» – задолго еще до того, как научился и цифрам, и счету! Что-то было коварное в этих словах: в них было то, что меня отр