Рукопись, найденная в Каперне после пожара 1922 года
Вчера, часу в седьмом утра,
Пока я брел, кряхтя, к трактиру
По сонным улочкам Каперны,
Я видел милую Ассоль.
Едва я завернул за угол
Портовой улицы, Ассоль
Прошла в своем извечном платье
Не мимо – будто сквозь меня.
Она спускалась по мосткам,
Положенным поверх канавы,
Медлительным широким шагом,
На воздух налегая грудью.
Я задохнулся от восторга,
Или от ужаса. И все же
Я не позволил обернуться
Своей никчемной голове.
Дойдя до Меннерса, упал я
На черные его ступеньки
Сперва перевести дыханье
И обтереть холодный пот.
Хоть это длилось только миг –
Я глянул – и ее не стало –
Я ей любуюсь до сих пор
И помню каждую подробность.
Она была не та Ассоль,
Что проходила только мимо,
Хотя и этого хватало,
Чтобы меня хватил столбняк.
В Каперне все над ней смеются,
А я – а я ее… боюсь.
Она была не та Ассоль,
Что тенью робкою скользила –
Или свечой в моих потемках –
По грязным улицам Каперны,
Склонив головку, как монашка,
И пряча взоры от прохожих.
О, та всегда сошла б за призрак,
Когда б не стук ее сандалий
И не прохладный запах краски
Лонгреновых смешных игрушек…
Вчерашняя была другая.
Я помню каждую подробность.
Я помню все ее три шага,
Как три отдельных наважденья.
И каждый мак на белом платье,
И складку каждую муслина,
И реющий, как знамя, локон,
И взгляд, каким глядят слепые –
Без видимых причин летящий
За горизонт земных событий.
Я помню тоненькие руки,
Как к бою, сжатые в кулак –
Или как если бы в руках
Она сжимала по секрету…
Она была как бриз рассветный,
Или как чайка над волною.
Как будто новая душа
Сошла к Ассоль по вышней воле…
Она меня не замечала
И прежде; а теперь подавно.
Она глядела так, как будто
Ей брезжил из-за края моря
Ее заветный красный парус.
Я не позволил оглянуться
Своей никчемной голове.
………
Я помню, как однажды мы –
Я, Крох, сынок гробовщика,
Хин Меннерс и безносый Фока –
Играли в мяч на пустыре
Напротив доков. Фока мне:
«Гляди-ка, Гук, Ассоль идет!»
Смотрю – и правда что: идет.
Стою, на мяч поставив ногу.
Хин говорит: «Оставь ее.
Ее Лонгрен – колдун и знахарь.
Он на тебя нашлет проказу,
Или умрешь пропойцей горьким!»
А Крох хохочет: «Похороним!..»
Ассоль спешила вверх по тракту,
Ведущему по взморью в Лисс,
С корзиной, как обычно, полной
Вельботов, шхун и бригантин:
Их выдавали с головою
Под ситцем, брошенным поверх,
Торчащие наружу мачты,
Как будто стрелы в колчане.
Она была в том самом платье,
В каком она была вчера,
Когда спускалась по Портовой,
И накануне, и задолго,
И пять, и десять лет назад.
В другом ее никто не видел.
Как будто это платье тоже
Живое и росло с Ассоль –
И шире распускались маки –
И вместе с нею расцвели.
И та же серая косынка
Лежала на ее плечах…
Все говорят: «Лонгрен – колдун».
Скорей, Ассоль сама колдунья…
Тогда как бес в меня вошел:
В внезапном приступе злорадства
Я закричал, что было сил,
Глаза тараща, как безумный,
И руку простирая к морю:
«Эй, висельница!.. Эй, Ассоль!
Не твой ли там краснеет парус?!.»
Ассоль как будто бы запнулась
Ногой за камень. Встав на месте,
Она мгновенно обозрела,
Вся вытянувшись, как струна,
Однообразное пространство
Меж грязных и унылых доков.
Тогда мне было лет пятнадцать,
Я был и сам еще невинный,
И я еще не понимал
Ее невинную изящность…
Но что я понял – это было
Гораздо горшее знаменье.
Не встретив красных парусов
Глазами, полными надежды –
И больше, больше, чем надежды –
Уже свершившегося чуда –
Она, спокойно повернувшись,
Взглянула прямо на меня.
Она… как будто улыбалась –
Улыбкою недоуменья