РАССКАЗ
Город Крещенов показался ей незнакомым. Она пришла с той стороны, где не бывала раньше, и сразу на базарную площадь. Жизнь продолжалась, хотя торговля шла небойко, нешумно, но если бы Софья вознамерилась гадать, пошло бы хорошо. Только ей не нужны были деньги – ей теперь ничего не нужно было. Немного еды в узелке есть, найти бы местечко, где можно отдохнуть…
Она прошла базар, на оклики не отвечала. Но когда услышала свое имя, удивленно оглянулась.
Немолодая круглолицая торговка в цветастом платке призывно махала рукой:
– Софья! Не узнаешь? А я узнала тебя! Чего ты одна? Где другие? Гутя где? Я же Дарья! Лещевская дочка! Ну, вспомнила? Софья с трудом разглядела знакомые черты.
Когда цыганки забрали сиротку Яна, Дарьяшка была частой гостьей в таборе. От нее и узнали, как гулял барин-губернатор с крестьянкой, какие подарки дарил: и платки, и сережки, и сладости, и денежки.
Старик Лещев после смерти молодой жены страшно запил, и вскоре его нашли мертвым у крыльца собственного дома. Посиневшее лицо с вытаращенными глазами было жутким, и будто бы выражающим ужас. Бабы шептались:
– Это ведь она его, женка, изменщица… Не простила, попомнила! Без покаяния померла за грех свой… Вот и мается ее душа. Еще бы кого не забрала!
Софья присела на скамью рядом с Дарьей, торговавшей мукой, кукурузой, овсом и пшеницей, попросила воды. А потом стала рассказывать про смерть табора… Дарья ручьем лила слезы, но когда видела покупателя, поднималась, торопливо утирала глаза, зазывала:
– А вот сюда! А вот товар хороший! Кукуруза початки! Мука крупчатка! Пшеничка сладка! Овес лошадкам!
Долго уговаривала Софью, звала к себе в дом, но несчастная цыганка только качала головой. Она не хотела ни тепла, ни уюта. Для чего ей теперь жить? Для кого?
С базара ее путь лежал через заросший городской парк. В самом глухом его углу, в густых зарослях сирени, ажины и акаций случайно набрела на будку, в которой раньше, по видимому, хранился садовый инвентарь. Там и легла на ворох соломы, забылась тяжелым мучительным сном, нисколько не помогшим, не освежившим и не оживившим ее к утру.
Проснувшись, едва посветлело небо, долго еще сидела неподвижно, мертво уставившись в серые доски расшатанной двери, потом встала , отряхнула платок и юбку, и побрела куда глаза глядят… Неподалеку от своего убежища набрела на небольшой чистый пруд. По берегам, зарастающим осокой, посвистывая, порхали кулики, утки плавали совсем рядом, одинокая чайка, вскрикнув, села на воду и спрятала голову в зеркальную гладь.
Софья сбросила верхние юбки и платок, шагнула в прохладную воду. Пруд оказался довольно мелким, и, дойдя почти до середины, она поняла, что вода ее не примет. Чайка недовольно крикнула, взмахнула крыльями и стремительно врезалась в рассветную глубь неба. Цыганка с завистью смотрела на нее. “Подняться повыше, и вниз… Нет, не дает мне Господь такого попущения…”
Когда солнышко повисло на вершинах деревьев, она пошла искать церковь в надежде, что молитва придет ей на помощь и хоть немного утешит. Дорога легла через рынок. Еще не слышно было обычного шума. Торговки раскладывали товар, обмениваясь новостями.
– Опять вчера черт этот мою Вальку петь заставлял. Собрали девок – пойте, ублажайте черта жирного!
– Праздников никаких нет, а – пой!
– Сами горя людям натворили – и еще пой для них!
Дарья увидела Софью, подозвала:
– Погадай нам, пока пусто.
Софья хотела, было, отказаться, но бабы принялись просить наперебой. Всем нужно было знать кому о муже, кому о сыне, кому о брате, или отце, что воюют на фронте.
За гаданием Софья отвлеклась от своих страшных мыслей. Много она за свое цыганское ремесло не брала – покушать чего-нибудь, да и ладно. Но очень скоро ее мешок потяжелел. Когда все же отправилась к своей цели – храму, думала: раздам половину нищим.
– В Святогорский храм не ходи: он на горе, его издали видно, но там давно уж кресты посшибали. До войны заготконтора была, а тепе