РАССКАЗЫ
СТРАСТИ ПО МАТЕМАТИКЕ
Дома между собой мы с мамой не называли ее иначе, как ветреная блондинка. С тех пор, как ее назначили преподавать математику в нашем классе, она стала для меня сущей бедой. Обычно ветреная блондинка бодро входила в класс, быстро объясняла новый материал, вызывала к доске решать задачки, а под конец урока взяла манеру устраивать десятиминутные контрольные на скорость, которые я ненавидел более всего. Удивительно, с ее приходом я, отличник и хорошист, в математике падал ниже троечников, и это положение было для меня крайне непривычным и неприятным. Урок заканчивался двойкой, она уходила в хорошем безразличном настроении, а я понуро брел домой, рыдая и глотая сопли… И как это выходило, что у других хоть тройки получались – видно успевали они ухватить метод, а мне всегда нужно было время, чтобы понять и увязать с предыдущим материалом. Я честно пытался понять ее объяснения, не выронить ни единого слова, но после двух или трех слов шла полная абракадабра, и я начал было серьезно сомневаться в собственных умственных способностях. А была она и в самом деле блондинка – с куделяшками, голубенькими ледышками глаз, ладненькая, про таких не скажут красивая, но всегда – красотка! От полного разочарования в своих умственных способностях меня спас репетитор, старый русский интеллигент, чудесный старик, закончивший Петербургский университет в 1914 году, Бог знает какими судьбами выживший и попавший в наше подмосковное захолустье, а, может, потому только и выживший!
Но речь не обо мне, а о Золотареве и столь длинное вступление отчасти должно показать в какие коготки попал наш класс. Я еще не знал, что у этой внешне ко всему безразличной училки могут быть свои любимчики и нелюбимчики, что было для меня, с моим дурацки обостренным чувством справедливости, шоком.
Золотарев был пухлый добродушный двоечник, который вроде никогда и не пытался приподняться со своей самой нижней ступеньки успеваемости, кажется, впрочем, вовсе от этого не страдая. Необычен был его отец. В отличие от других родителей наших двоечников, которые не слишком часто и лишь по вызову с явной неохотой являлись в школу, этот человек крайне переживал за сына. Он часто приходил в школу, советовался с учителями, пытался выяснить причину неуспеваемости, которую все поначалу объясняли обыкновенной ленью. Это был простой человек, фронтовик, но понимающий, что без образования из его сына никакого толку не выйдет. Кажется, он испытывал все методы наказания сына «за лень», но это не помогало. Наконец, совместными усилиями его и преподавателей возникло предположение, что Вова не интересуется учебой не только из лени, а потому, что не понимает того или иного предмета, и, в частности, предмета, который считался в школе наиглавнейшим – математики. Я никогда не видел, чтобы двоечник пытался исправиться, а тут…
На очередном уроке математики Вову Золотарева вызвали к доске решить задачу по новой теме, что-то по системе уравнений. Тема была непростой, и я с удивлением услышал, что Вовка стал правильно отвечать на вопросы математички, правильно решать действие за действием. Я был в восторге, я трепетал за него, как болеют за любимую хоккейную команду, хотя мы и не были друзьями. Это значило, что в нем заговорила совесть и ответственность перед отцом, собою, и он всеьез впервые сделал попытку разобраться в материале! Казалось, что я свидетель чуда преображения! Он отвечал на каждый вопрос не сразу, как любила математичка, а после некоторого раздумья, но правильно. Я чувствовал всем существом, что наступил тот момент, когда путь парня во многом определится и страшно, до пота, боялся, что он ошибется. Он уже успешно одолел половину задачи, за од