НА ЗАКАТЕ
Некоторое время я так часто ездил в командировки, что гостиницы стали казаться мне домом, а дом – одной из многих и многих случайных гостиниц; но мне, если честно, очень нравилась эта кочевая, суматошная, неопределенная жизнь, было комфортно среди множества новых лиц, впечатлений, неизбежных внезапных, необязательных и мимолетных отношений и связей…
Вот так одна из бесчисленных командировок и привела меня как -то в маленький город над большой и тихой рекой. Когда-то великий и славный, город этот теперь был глубокой, глубочайшей провинцией, медвежьим углом, откуда хотелось, приехав, сбежать, как можно скорее. Я так и намеревался сделать – управиться одним днем со всеми делами и удрать восвояси, но все еще в самом начале не склеилось, пошло наперекосяк, и к середине рабочего дня я уже точно знал, что придется -таки, к сожалению, остаться здесь и на завтра. А потому я прыгать, дергаться и душу гнать из себя перестал, смирился, бросил все к чертовой матери и пошел шататься по городу и окрестностям, предоставив возможность событиям развиваться своим чередом.
Все в городишке этом было серо, уныло, навевало одну только сонную одурь и скуку; домишки повсюду были убогие, как попало лепились вдоль узких и пыльных улочек; даже в центре бродила здесь пернатая домашняя живность; попадались и козы, которые вели себя нагло и агрессивно; и местные жители показались мне тоже непривлекательными, настороженными и угрюмыми, готовыми при малейшем поводе ввязаться в скандал или драку.
Так бродил я довольно долго, пока на закате уже не вышел на окраину города, к речке.
Здесь, почти над самым обрывом, стояла трехглавая деревянная церковь: крошечная, была она красоты необыкновенной, и выглядела такой легкой, такой невесомой… Казалась, дунь посильнее ветер и церквушка сорвется с обрыва и понесется над землею, рекою, все выше и выше в небеса, к заходящему солнцу… А впритык к церкви стояла узкая деревянная колокольня с высоким шпилем, которая своей высотою и узостью еще больше подчеркивала изящную малость Божьего дома, делала церковь еще чудесней, еще невесомее…
Я простоял так довольно долго, все никак не мог налюбоваться, и уже собирался возвращаться назад, как вдруг – увидел: весь в черном худой, высокий звонарь стал медленно подниматься на колокольню – звонить к вечерней молитве. Было сумеречно и ступени лестницы внутри ажурной конструкции колокольни мне издалека видны уже не были, и казалось от этого, что монах не поднимается, а воспаряет в лучах заходящего солнца. Это было красиво и необычайно величественно – алое небо, тонкое -тонкое серповидное лезвие багряного солнца, узкий черный абрис монаха, восходящего на колокольню и проглянувшие высоко -высоко в чистом небе первые бледные звезды… Я не мог оторваться и стоял неподвижно, как завороженный.
Наконец, звонарь поднялся на самый верх, на звонницу, к колоколам; какое -то время он стоял недвижимо, будто внутренне собирался, готовился. А жаркая алость заливала весь горизонт, подсвечивая высокую, стройную колокольню и черного звонаря, и церковь, и реку, и всю даль за рекой…
И едва только солнце, уже до того висевшее очень низко, зашло окончательно, как в то же мгновение, будто был наверху не православный звонарь, а ревностный солнцепоклонник, торжественно и печально ударили колокола…
Никогда я в Бога не верил, но когда в вышине зазвучал тяжелый благовестный колокол, что -то вдруг случилось с моею душою и, на одно лишь мгновенье, исп