Гляжу я, Сараби, на мир вокруг,
На родные места, на любимых людей –
А на душе тоска!
Полной жизнью живу лишь во снах,
Но веры им нет –
Тотчас просыпаюсь.
Сытый не видит снов. Сны – удел человека бедного, голодного, обремененного заботами и печалями. Какие бы сны я ни видел и какие ни увижу в будущем – удивительнее того, о котором хочу сейчас поведать, вряд ли еще увижу. Все, что я когда-либо испытывал, не идет ни в какое сравнение с тем, что выпало пережить мне в этом сне.
На мой беспросветный голод, как я понимаю, обратила внимание некая высшая сила и, преисполнившись сострадания, решила утолить все мои печали. Удалось ей это? Навряд ли.
Впрочем, по порядку.
Снова наступила у меня черная полоса – она всегда почему-то бывала шире белой, но в этот раз оказалась особенно широкой, как будто на ней и должен был окончиться мой путь. Целых два дня не брал я и крошки в рот, когда однажды утром в дверь комнатушки постучали. Я знал, кто это, но не отозвался.
– Открывай! – крикнула тогда горничная. – Самовар принесла.
– Уноси обратно… – сказал я по-осетински хрипло и раздраженно. – Зачем мне твой кипяток, если у меня ни чая, ни сахара, ни хлеба…
Проворчал я это и тут же с досадой подумал: откуда ей, русской, знать, что я тут говорю? Бедная девушка…
Делать было нечего, я выбрался из постели, прошаркал до двери и отпер замок. Горничная зашла, поставила самовар на середину стола и сейчас же вышла.
– Ничего больше не нужно, раз у меня есть твой замечательный самовар, – сказал я ей вслед уже по-русски.
Она даже не обернулась – видать, обиделась на ворчание.
Я закрыл дверь, постоял, помолчал, затем шагнул к окну и раздвинул шторы. Утро ворвалось через окно и затопило мою жалкую комнатушку. Желтый кругляш солнца уже висел над крышами домов, что выстроились через дорогу, слепил мне глаза, ласкал кожу лица теплыми, будто материнскими, прикосновениями. В кронах деревьев перекликались птички. Горожане шли по своим делам – кто на базар, кто на службу, кто еще куда. Словом, каждый занимался своим обедом… До чего же они были мне чужды! Никаких сил не хватало не то что любоваться, а просто видеть все это. Я с отвращением задернул шторы, умылся и оделся в свои обноски.
Я буквально пух с голоду, но все равно думал о предстоящем экзамене. Самовар так пыхтел, что было ощущение, будто он вот-вот запрыгает по столешнице, а если приближусь – скакнет и на меня: не самовар, а зверек какой-то. Чай я не пивал бог знает сколько времени, но все равно мучил самовар каждое утро и каждый вечер.
Взялся читать книгу, и что вы думаете? Ни слова не усваивается, абзаца, считай, не осилил, а желудок уже бьет тревогу: пусто, пусто, я пустой, сделай что-нибудь, не медли, ну! Я захлопнул книгу и раздраженно швырнул ее в дверь. А самовар все фырчит, будто дразнится. Взял я его за ручки, точно за уши, приподнял и уже вознамерился было разбить об пол, но остановился. Нельзя, сказал я себе. Сломаешь чужую вещь – будешь платить… Я аккуратно поставил самовар обратно и быстро отшагнул – от греха подальше.
Внезапно глаза мои налились слезами. Обессиленный, я рухнул на стул, стоящий у стола, и обхватил голову руками. Бедный я, бедный! О как было бы хорошо, если б день никогда не наступал! О как было бы здорово, если б все время над миром стояла ночь! Лежи себе в постели, в забытьи, – и никаких мыслей о голоде!..
Тут я вспомнил дом, Осетию – и стало мне еще муторнее. Зачем, зачем ты здесь, так далеко от родины? – в муке вопросил я себя и не нашел ответа. Неужто не видишь, что тут ты несчастен? О как глубоко и беспросветно ты несчастен! Как ты вообще дошел до жизни такой?..
На это ответ у меня уже имелся, и я немедленно объяснил себе, точно оправдывался: да разве ж по своей воле я здесь? Будь народ Осетии богат, думаешь, приехал бы я сюда учиться? Умирал бы от недоедания на чужбине? Нет! Это, в конце концов, унизительно! Я тут только потому, что там, на родине, – лишь бедность да несчастья…
Почему, почему мы так бедны?! – вопросил я в пустоту, уже безо всякой надежды на ответ.