– А если он встанет не на две точки, а только лезвием воткнется, то тогда суешь под рукоятку пальцы. Каждый палец дает тебе десять очков. Вкурил?
Так просто и доступно друг моего старшего брата Албег объяснял мне премудрости игры в «ножички». И хотя я, в отличие от большинства пацанов нашего двора, не курил вовсе, но нюансы «ножичков»» усвоил четко и к своим одиннадцати годам считался вторым по силе игроком среди относительных ровесников.
Первым был Заур, тринадцатилетний подросток из соседнего дома, побеждавший всех за явным преимуществом. Пару раз в очном противостоянии я его обыгрывал, но было это ровно до того момента, пока взросляки не ввели это идиотское правило, метко и обидно названное кем-то «правилом дистрофиков». Отныне замеры расстояния от рукоятки ножа до поверхности стола должны были производиться одной и той же рукой для всех участников в течение всей игры. Таким образом, я лишился преимущества тонких пальцев, а вместе с тем и хоть каких-то шансов на победу над Зауром.
Однако на мое счастье таланты соседа не ограничивались одним только этим нехитрым занятием: он посещал всевозможные кружки, которые только могли быть придуманы ответственными организаторами досуга советской пионерии. Вследствие чего во двор выходил не часто. А я – часто. На этой игре времени и пространства строилось моя стратегия: я отвлекался от футбола на «ножики» только тогда, когда Заур уже уходил. И вот тогда же наступал наш с Форева Грином звездный час, ну или полчаса, как минимум.
Форева Грином я назвал свой карманный нож. Его изумрудно-зеленый цвет и мои скудные познания в английском языке предопределили прозвище. О персональном ноже я, как и любой осетинский мальчишка тех времен, мечтал уже давно. Почему-то нам он представлялся необходимым атрибутом взрослости. Мало того, что такие ножи обитали в карманах всех без исключения парней нашего двора, так их еще в обязательном порядке носили при себе и отцы, и деды. Для моего деда перочинный нож был универсальным орудием и оружием одновременно. Толстенький бочонок с благородными деревянными накладками таил в себе обширный функционал уже по задумке производителя: там было все, вообще все, что только можно себе сначала представить, а потом впихнуть в изделие, которое по идее должно умещаться в человеческой руке. В общем, если у современного швейцарского армейского ножа и существовал биологический отец, то это точно был нож моего деда.
Стоит заметить, что массивные металлические торцы этой, крайне полезной в быту вещи, вкупе с необычайной физической силой дедушки, позволяли использовать перочинку для такого малохарактерного для ножей занятия, как забивание гвоздей. О других уникальных способностях своего старого карманного друга Паца (так называли моего деда родственники) мне ничего не сообщал, но интуитивно я догадывался, что в случае острой необходимости функционал ножа мог быть существенно расширен.